Оглушенный долгой ездой, не опав ночь, Галеран сел на предложенный ему стул и удержал Марту, хотевшую выйти.

— Пока ваш отец не вернулся, —сказал он, заклю­чая по внешности девушки, что теперь будет положено начало борьбы за Давенанта,— мне хочется сказать о цели моего визита вам.

— Хорошо, — ответила Марта, поспешно садясь и что-то предчувствуя, отчего ей стало неловко дышать.

Галеран назвал себя.

— Ваша помощь необходима,— заговорил он.— Я сразу объясню дело. Джемс Гравелот заключен в тюрьму по обвинению в хранении контрабанды и сопротивлении береговой охране. Нет сомнения, что ему был подкинут запрещенный товар; сообразите сами: как раз вечером того дня, когда вы и отец ваш были свиде­телями скандала в гостинице Гравелота.

Марта вспыхнула, затем опустила голову. Ее руки дрожали. Подняв лицо, она глядела на Галерана так беспомощно, что он отнес эти знаки волнения на счет ее сочувствия пострадавшему,

— Я…— сказала Марта.

Галеран, помедлив и видя, что она умолкла, продолжал:

— Да, ваши чувства я понимаю. Размышляя так и этак, я вывел заключение, что спасти Гравелота можно лишь через Ван-Конетов, дав им выбирать или огласку пощечины, а также всех безобразных выходок Георга Ван-Конета, или же деятельное участие этих влиятель­ных лиц в спасении невинно запутавшегося Гравелота. Но, чтобы иметь успех, нужны свидетели. Я уверен, что вы не откажетесь свидетельствовать против негодяя. Гравелот, в сущности, заступился за вас. Я прошу о том вас и намерен просить вашего отца.

Марта успела подавить замешательство. Взяв со сто­ла линейку, она притронулась ее концом к нижней губе и, не отнимая линейку, смотрела на Галерана круглыми, очень светлыми глазами.

— Вот что…—сказала она. — Вы меня страшно удивили. Ни о каком скандале мы ничего не знаем. Я, право, не знаю, что подумать. К тому же вы говорите, что Гравелот арестован. Вот ужас! Мы знаем Гравелота. Уверяю вас, — все это сплошное недоразумение. — Опу­стив взгляд, она прикусила конец линейки и с силой выдернула ее из зубов, затем, робко взглянув на Гале­рана, медленно положила линейку и выпрямилась.— Вы испугали меня, — сказала Марта. — Как понять?

Галеран откинулся, болезненно переведя замкнув­шееся дыхание. Сердце его начало стучать громко и тяжело.

— Вы должны это сделать.

— Но я ничего не могу, я ничего, ничего не знаю! Вы, может быть, спутали! Идет отец!— облегченно вос­кликнула девушка, стремясь удалиться.

Толкнув стеклянную дверь, вошел раскрасневшийся от жары Баркет с готовой любезной улыбкой, обращен­ной к посетителю.

Вид дочери осадил его.

— Ты что? — быстро спросил он.

— Отец, вот…— Марта взглянула на Галерана,— вот это к тебе, о Гравелоте, — добавила она, запоздало пожав плечом и тотчас уходя из комнаты.

Баркет медленно, думающим движением снял шляпу и посмотрел на Галерана светло раскрытым, напряжен­ным взглядом лжеца.

— Да, да, — забормотал он, — как же! Я Гравелота знаю очень хорошо. Должно быть, месяц назад я заез­жал к нему с Мартой последний раз.

Галеран вторично назвал себя и объяснил:

— Я — друг Гравелота. Баркет, вы были у него в тот день, когда он ударил Ван-Конета за издевательство над вашей дочерью.

Баркет увел голову в плечи и вытаращил глаза.

— Да что вы! — вскричал он. — О чем вы говорите? Объясните, ради бога, я страшно встревожился!

— Гравелот не будет лгать, — сказал Галеран.— Неужели это так трудно: сказать правду хотя бы ради опасения человека, которому вы прямо обязаны?

— Если вы объясните, в чем дело… Поймите, что я поражен! Не однажды я останавливался в «Суше и море», но я не могу понять, о чем речь!

В течение минуты оба они молчали. Баркет выдер­живал красноречивый взгляд Галерана с трудом и на­конец опустил глаза.

— Если вы засвидетельствуете столкновение, Граве­лот будет спасен. Он арестован. Подробности я уже рассказал вашей дочери. Она вам передаст их. Мне тяжко их повторять.

— Уверяю вас, что вы поддались какой-то сплет­не…— заговорил Баркет, но Галеран его перебил:

— Так вы настойчиво отрицаете?

— Отрицаю. Это мое последнее слово. Но я бы хотел все-таки…

Галеран не дослушал его. Покачав головой, он взял шляпу и вышел, бросив на ходу:

— Стыдно, Баркет.

Он уселся в автомобиль, нисколько не упрекая себя за так кратко и решительно оборванный разговор. Бес­полезно было далее убеждать этих что-то обдумавших и решивших людей в низости их молчания. Галеран еще не отчаивался. У него возникла мысль говорить с Лау­рой Мульдвей и Сногденом. По характеру событий, как они были кратко выражены Тирреем в его письме, Га­леран отчасти представлял этих людей, их роль около Ван-Конета; он знал, что даже человек резко порочный, если к нему обращаются в надежде на проявление его лучших чувств, скорее может проговориться или изме­нить себе, чем Баркеты. Однако точного плана не было. Только случайность или минутное настроение— род бла­городной слабости— могли помочь Галерану в его неблагодарном труде— вырвать из естественно развивше­гося заговора клок шерсти таинственного животного, именуемого уликой. Отбросив размышления относитель­но еще не создавшихся сцен, веря в наитие и надеясь лишь на неоставлявшую его силу надежды, Галеран по­ехал в гостиницу, где занял большой номер. Не зная, что будет дальше, он хотел иметь помещение для при­ема и сна.

— Будьте наготове,— сказал Галеран Груббе,— я должен говорить по телефону и, может быть, тотчас опять поеду. Если же этого не случится, вы займете но­мер 394-й, как я условился с управляющим гостиницей, а машину отведете в гараж. Я вас извещу.

Терпеливый, безмерно усталый, но преданный Гале­рану человек, видя, что его хозяин расстроен, молча кивнул и вытащил из ящика для инструментов бутылку виски. Выпив столько, чтобы согнать болезненное оту­пение бессонной ночи, Груббе облокотился на дверцу и стал рассматривать прохожих. Было жарко. Он осла­бел, склонился и задремал.

Как сказано ранее, Лаура Мульдвей и Сногден от­правились в Покет, продолжая давние отношения сВан-Конетом, и скоро Галеран узнал, что его хлопоты без­результатны. По-видимому, ничего другого ему не оста­валось, как возвратиться. Он был отчасти рад, что эти лица в Покете, на месте действия; не поздно было по­пытаться, так или этак, говорить с ними по возвраще­нии. Внутренне остановясь, Галеран сел в кресло и при­нялся курить, задерживая трубку в зубах, если раз­мышление бессодержательно повторялось, или вынимая ее, когда мелькали черты возможного действия. Хотя самые важные свидетели отошли, он пересматривал за­ново группу людей, чья память хранила драгоценные для него сведения, и ждал деятельного намека, могу­щего образовать трещину в сопротивляющемся мате­риале несчастия. Решение задачи не приходило. Един­ственный человек, к которому мог еще обратиться Га­леран, не покидая Гертона, был Август Ван-Конет. Ни­чего не зная ни о нем, ни об отношении его к сыну, Галеран думал о его существовании как о факте, и только. Однако эта мысль возвращалась. При уме­нии представить дело так, как если бы свидетели на­лицо и готовы развязать язык, попытка могла кое-что дать. Галеран выколотил из трубки пепел и вызвал телефонную станцию — соединить его с канцелярией Ван-Конета.

Должно быть, телефонные служащие работали усерд­нее, если им называли номера небольших цифр, но толь­ко утомленный глухой голос очень скоро произнес в ухо Галерана:

— Да. Кто?

Август Ван-Конет был один, измучен ночным припад­ком подагры, в одном из тех рассеянных и пустых со­стояний, когда старики чувствуют хрип тела, напомина­ющий о холоде склепа. Ван-Конет осматривал минув­шие десятилетия, спрашивая себя: «Ради чего?» В таком состоянии упадка задумавшийся губернатор, не вызы­вая из соседней комнаты секретаря, сам взял трубку телефона. Эта краткая прихоть выражала смирение.

Разговор начался его словами: «Да. Кто?»

— За недостатком времени, — сказал Галеран,— имея на руках очень важное и грустное дело, прошу со­общить, — может ли губернатор сегодня меня принять? Я — Элиас Фергюссон из Покета.