— Губернатор у телефона, — мягко сообщил Ван-Конет, все еще охваченный желанием простоты и до­ступности. — Не можете ли коротко передать суть ва­шего обращения?

— Милорд, — сказал Галеран, поддавшись смутному чувству, вызванному терпеливым рокотом печально зву­чащего голоса, — одному человеку в Покетской тюрьме угрожает военный суд и смертная казнь. Ваше милости­вое вмешательство могло бы облегчить его участь.

— Кто он?

— Джемс Гравелот, хозяин гостиницы на Тахенбакской дороге.

Ван-Конет понял, что слух кинулся стороной, вызвав неожиданное вмешательство человека, говорящего те­перь с губернатором тем бесстрастно почтительным го­лосом, какой подчеркивает боязнь случайных интонаций, могущих оскорбить слушающего. Но состояние простра­ции еще не покинуло Ван-Конета, и ехидный смешок при мысли о незавидной истории сына, вырвавшийся из жел­тых зубов старика, был в этот день последней данью его подагрической философии.

— Дело «Медведицы», — сказал Ван-Конет. — Я хо­рошо знаю это дело, и, может быть…

«Не все ли равно?» — подумал он, одновременно ре­шая, как закончить обнадеживающую фразу и дополняя мысль о «все равно» равнодушием к судьбе всех людей. «Не все ли равно, — умрет этот Гравелот теперь или лет через двадцать?» Легкая ненормальность минуты тянула губернатора сделать что-нибудь для Фергюссона. «Жизнь состоит из жилища, одежды, еды, женщин, лошадей и сигар. Это глупо». Он повторил:

— Может быть, я… Но я хочу говорить с вами по­дробно. Итак…

Внезапно появившийся секретарь сказал:

— Извините мое проворство: акции Сахарной ком­пании проданы по семьсот шесть и реализованная сум­ма— двадцать семь тысяч фунтов— переведена банкам Рамона Барроха.

Это означало, что Август Ван-Конет мог сделать теперь выбор среди трех молодых женщин, давно пле­нявших его, и дать годовой банкет без участия ростов­щиков. Вискам Ван-Конета стало тепло, упадок прошел, осмеянная жизнь приблизилась с пением и тамбурина­ми, дело Гравелота сверкнуло угрозой, и губернатор отдал секретарю трубку телефона, сказав обычным рез­ким тоном:

— Сообщите просителю Фергюссону, что мотивы и существо его обращения он может заявить в канцелярии по установленной форме.

Секретарь сказал Галерану:

— За отъездом господина губернатора в Сан-Фуэго я, личный его секретарь, имею передать вам, что хода­тайства всякого рода, начиная с первого числа теку­щего месяца, должны быть изложены письменно и пере­даны в личную канцелярию.

— Хорошо,— оказал Галеран, все поняв и не реша­ясь даже малейшим проявлением настойчивости колебать шаткие обстоятельства Давенанта.

Но разговор этот внушил ему сознание необходи­мости торопиться.

Галеран сошел вниз, заплатил конторщику суточную цену номера и разыскал глазами автомобиль.

Груббе спал, потный и закостеневший в забвении. Его голова упиралась лбом о сгиб локтя. Галеран, сев рядом, толкнул Груббе, но шофер помраченно спал. Тогда Галеран сам вывел автомобиль из города на шоссе и покатил с быстротой ветра. Вдруг Груббе проснулся.

— Держи вора!— закричал он, хватая Галерана, без всякого соображения о том, где и почему неизвестный человек похищает автомобиль.

— Груббе, очнитесь, — сказал Галеран, — и быстро следуйте по этой дороге: она ведет обратно, в Покет.

Поздно вечером следующего дня Стомадор ждал Га­лерана, играя сам с собой в «палочки»— тюремную игру, род бирюлек.

Весь день Галеран спал. Очнувшись в тяжелом со­стоянии, он выпил несколько чашек крепкого кофе и от­правился на окраину города. Около тюрьмы он задер­жался, всматриваясь в ее массив с сомнением и реши­мостью. Денег у него было довольно. Оставалось придумать, как дать им наиболее разумное употреб­ление.

Спотыкаясь о ящики в маленьком дворе лавки, Гале­ран разыскал заднюю дверь, постучав именно три раза. Мелочам тайных дел он придавал значение дисциплины, отлично зная, что пустяковая неосторожность начала может увести далеко от благополучного конца, как рас­хождение линий угла.

Стомадор бросил игру и открыл дверь.

— Вернувшись на рассвете, — сказал Галеран, — я так устал, что сразу лег спать. Ничего дельного не дала эта поездка. Нет даже скважины, которую можно было бы расширить, все наглухо закрыто со всех сторон. Го­стиница на замке, люди Гравелота обокрали его и ис­чезли. Баркет с дочерью отказались — они твердят, что не были в «Суше и море». Имеете ли вы сведения?

— Никаких, кроме того, что ноге Гравелота легче. Гравелот, Тергенс и другие ждут со дня на день обвини­тельного акта. Я вынул из камня деньги. Бедный Джемс! Даже слуги общипали его. Что касается меня, я обыскал все камни. Их было одиннадцать, таких, которые подхо­дили к описанию. Уже смеркалось, зловеще шумел при­бой… И вдруг моя рука нащупала в глубине боковой трещины самого большого камня нечто острое! Я выта­щил серебряного оленя. Буря и выстрел! Остальное было там же. Вот оно, всё тут, считайте.

Внимательно посмотрев на Стомадора, Галеран сдер­жал улыбку и рассмотрел находку лавочника. Пере­считав деньги, он отдал половину их Стомадору, го­воря:

— В дальнейшем у вас будут расходы. Они могут быть значительными, а потому спрячьте деньги эти у себя.

Серебряный олень стоял возле руки Галерана. Взяв вещицу, Стомадор повертел

— Да, это что такое, по вашему мнению? Я признаюсь, долго ломал голову над вопросом, — зачем Джемс таскал штуку с собой? Стоит она немного.

— Вероятно, память о чем-то или подарок, — ответил Галеран, рассматривая оленя. — Олень, видимо, дорог ему. Тогда сохраним его и мы. Спрячьте оленя, он, мо­жет быть, стоит дороже денег.

Лавочник убрал деньги и фигурку в стенной шкаф, откуда, кстати, вытащил бутылку портвейна.

— О нет!—сказал Галеран, видя его гостеприим­ные движения со стаканчиками и темной бутылкой.

Забрав счета Давенанта, квитанции и записную книжку, Галеран продолжал:

— Я выпью с вами, но только по окончании важного разговора. Голова должна быть свежа.

— А! Хорошо… Но бутылка может стоять на столе, я думаю, — осведомился Стомадор. — Так как-то живо­писнее. Мы все-таки сидим «за бутылкой».

— Безусловно. Итак, сядьте, Стомадор. Может ли кто-нибудь нам помешать?

— Нет, я никого не жду и никому не назначал прий­ти в этот вечер. Я знаю, о чем хотите вы говорить.

— Если так, ваша проницательность окажется вооб­ще полезной.

— Бегство?

— Да.

Достаточно помолчав, чтобы ожидаемое мнение про­звучало авторитетно, Стомадор пожал плечами и начал катать ладонью на столе круглые палочки.

— Это невозможно, — сказал он медленно и уныло, как человек вполне убежденный. — Два года назад бе­жали через стену, обращенную к пустырю, шесть воров. Они проломали стену нижнего этажа и вылезли из дво­ра по веревочной лестнице, которую закинули им сна­ружи их доброхоты. После этого — а это был первый случай в году, хотя все случаи разного рода, — гребень стены обведен тройным рядом проволоки электрической сигнализации; вокруг тюрьмы, с трех ее сторон, — зна­чит, по пустырю и двум переулкам — дежурит надзира­тель, расхаживающий от конца до конца своего маршру­та. Что касается четвертой стены, там наблюдает дежур­ный у ворот; ему хорошо видно влево и вправо. А так как стены освещены электричеством, как это вы видели, пробираясь ко мне, то побег возможен двумя способами: отбить арестанта у конвоиров автомобиля, когда увозят в суд, или научить арестанта перелетать стену наподобие петуха. Но и петуху не взлететь, потому что стена будет ему не по зубам: она шести метров высоты; как хотите, так и думайте. А от вооруженного нападения нам, я ду­маю, лучше воздержаться.

— Да, я тоже так думаю. Однако ваши слова меня не обескуражили.

Стомадор, наморщив лоб и выпятив губы, размыш­лял. Ничего дельного он придумать не мог.