— Я вернулся через два дня после твоего исчезнове­ния. У меня было много денег. Твоя доля — несколько тысяч. Она цела.

— Мне тогда нужно было только сто фунтов. Ах, как я искал вас!

Давенант любовно смотрел на него, желая одним взглядом передать все, о чем трудно было говорить. На-морщась, он приподнял руку и, вздохнув, уронил ее.

— Вот так и я, — сказал он. — Еще меньше сил во мне.

Галеран откинул одеяло и тихо опустил его. Нога, надувшись, красновато блестела; ступня, слившись с икрой, потеряла форму.

— Не берегся, — сказал ужаснузшийся Галеран.— Что же теперь?

— Как мог я беречься? — ясно, но с трудом говорил больной. — «Беречься, тихо лежать с могильным пес­ком на зубах»? Да… я не мог. Со мной поступили гнусно, мне обещали, что меня привезут в суд, однако все было решено без меня.

Факрегед заглянул в камеру. Бледный, весь сдви­нутый  на одну мысль,   с искусанными от волнения губами, он осмотрел всех и подошел к койке, скре­бя лоб.

— Как пласт! — сказал Факрегед. — Что решаете? Не мучьте его.

— Все труды, все пропало, — сказал Стомадор.— Усилься, Гравелот. Только выйти и спуститься! Там мы тебя унесем!

— Много ли осталось безопасного времени? — спро­сил Галеран.

— Что — время? — ответил Факрегед. — В нашем распоряжении верных два часа, пока там зашевелятся, но, будь хоть десять, его все равно не вынести.

Действительно, унести Тиррея было нельзя. На уз­ком повороте, прикрытом от глаз дворового надзира­теля распахнутой створкой двери лазаретного входа, человек мог проскользнуть незаметным, только прижи­маясь к стене и заглушая свои шаги. Галеран пошел к выходу, мысленно подтащил сюда Тиррея и увидел, что, если больной даже не вскрикнет, — все они будут мгновенно пойманы. Тащить тело втроем оказывалось таким действием, которое требовало еще одного метра скрытого от глаз надзирателя пространства, и то при условии, что гравий не хрустнет, а усиленное дыхание четырех человек не нарушит тишину тюремного двора. Возвратясь, Галеран с отчаянием посмотрел на Тиррея.

— Ну, как-нибудь, Давенант!

Видя горе своих друзей, бесполезно рискующих жизнью, Давенант сосредоточил взгляд на одной точке стены, поднял голову и напрягся соскользнуть с койки. Две-три секунды, поддерживаемый Галераном, он дро­жал на локтях — рухнул, закрыв глаза и сдержав свои боли таким неимоверным усилием, что жилы вздулись на лбу.

— Неужели не пощадят? — сказал Галеран. — Ведь он не может даже стоять.

— Повесят в лучшем виде, — отозвался Ботредж. — Бенни Смита вздернули после отравления мышьяком, без сознания, так он и не узнал, что случилось.

Глотая слезы, Стомадор схватил Галерана за плечо, твердя:

— Довольно… хватит. Я больше не могу. Я буду стрелять. Мне теперь все равно.

— Уходите, — тихо произнес Давенант, — не мучайтесь. Мне хорошо, я спокоен. Я сейчас живу сильно и горячо. Мешает темная вода, она набегает на мои мысли, но я все понимаю.

— Напасть на ворота? — сказал Ботредж.

Ему не ответили, и он тотчас забыл о своем предло­жении, хотя приготовился ко всему, как Стомадор и Га­леран. Их состояние напоминало перекрученные замки.

Взяв руку приговоренного, Галеран стал ее гладить и улыбаться.

— Думай, что я слегка опоздал, — шепнул он.— Мне тоже осталось немного жить. Делать нечего, мы уйдем. Все-таки прости жизнь, этим ты ее победишь. Нет озлобления?

— Нет. Немного горько, но это пройдет. Едва уви­делись и должны расстаться! Ну, как вы жили?

Ботредж начал громко дышать и ушел к окну; его рука нервно погрузилась в карман. Он вернулся, про­тягивая Давенанту револьвер.

— Не промахнетесь даже с закрытыми глазами,— сказал Ботредж, — вы — человек твердый.

Давенант признательно взглянул на него, понимая смысл движений Ботреджа и радуясь всякому знаку внимания, как если бы не ужасную смерть от собствен­ной руки дарили ему, а веселое торжество. Он взял револьвер и уронил его рядом с собой.

— Устроюсь,— сказал Давенант.— Я понимаю. Что же это? Стомадор! Не плачьте, большой такой, грузный!

— Что передать? — вскричал лавочник, махнув ру­кой на эти слова. — Есть ли у тебя мать, сестра или же та, которой ты обещался?

— Ее нет. Нет тех, о ком вы спрашиваете.

— Тиррей, — заговорил Галеран, — эта ночь дала тебе великую власть над нами. Спасти тебя мы не мо­жем. Исполним любое твое желание. Что сделать? Го^ вори. Даже смерть не остановит меня.

— И меня, — заявил Стомадор. — Я могу остаться с тобой. Откроем пальбу. Никто не войдет сюда!

В этот момент полупомешанный от страха Лекан ворвался в камеру и, прошипев: «Уходите! Перестре­ляю!»— был обезоружен Факрегедом, подскочившим к Лекану сзади.

Факрегед вырвал у надзирателя револьвер и ударил его по голове.

— Уже пропал!— сказал он ему.— Опомнись! Сми­рись! На, выпей воды. Застегни кобуру, револьвер оста­нется у меня. Эх, слякоть!

— Лекан, кажется, прав, — отозвался Тиррей.

Оглушительные действия, брань и стакан воды обра­зумили надзирателя. Чувствуя поддержку и крепкую связь всей группы, он вышел, бормоча:

— Мне показалось… на дворе… Скоро ли, нако­нец?

— Положись на меня, — сказал Факрегед, — не то еще бывало со мной.

— Решайте,— обратился Ботредж к Давенанту: — Все будет сделано на разрыв сердца!

— Не думайте, — вздохнул Давенант, — не думайте все вы так хорошо для одного, которому суждено про­пасть.

Взгляд его был так тих и красноречив, как это бы­вает в состоянии логического бреда.

— Должна прийти,— сказал он с глубоким убежде­нием,— одна женщина, узнавшая, что меня утром не будет в живых. Ей сказали. Неужели не лучшее из сер­дец способно решиться посетить мрачные стены, вол­нуемые страданием? Это сердце открылось, став на вы­соту великой милости, зная, что я никогда не испытал любящей руки, опущенной на горячую голову. Как мало! Как много! Неизвестно, как ее зовут, и я не вижу ее лица, но, когда вы уйдете, я ув,ижу его. В этом — всё. Проклят тот, кто не испытал такого привета.

— Мы увидим ее, милый Тиррей, — сказал Галеран, внимательно слушая эту речь, навеянную бредом и оди­ночеством. — Кто ей сказал?

— Как будто кто-то из вас, — встрепенулся Даве­нант, осматриваясь с усилием, — недавно выходил от­сюда.

— Вышли и вернулись, — неожиданно произнес Сто­мадор, отвечая взглядом пристальному взгляду Гале­рана.

Ботредж тоже понял. Образы предсмертного воз­буждения открылись им в той же простоте, с какой говорил Давенант. Ночь смертного приговора уравняла всех. На многое довольно было намека.

— Стомадор, — шепнул Галеран, отходя с лавочни­ком к окну, — ведь вы готовы на все…

— Он готов, я с ним, — сказал Ботредж,—но… вы?

— Нет, я не гожусь, — грустно ответил Галеран.— Я — порченый. Вы сделаете лучше меня, если сделаете.

Слушавший у двери Факрегед мрачно кивнул голо­вой, когда Галеран глазами спросил его.

— Да,—сказал Факрегед,— нее мы решились на все, по крайней мере, о нас будут говорить с уваже­нием. Пусть идут, только недолго, через час станет опасно.

— О чем вы говорите?— спросил Давенант.— Как длинна эта ночь! Но я не жалуюсь, я никогда не жало­вался. Галеран, сядьте на койку, вы уйдете последний.

Между тем Ботредж и Стомадор, крадучись, про­никли в отверстие за стеной лазарета и поползли к Тер-генсу; он, догадываясь уже о скверном исходе, молча смотрел на приятелей, которые, ухватив друг друга за плечи, спорили, стоя на коленях. Тергенсу Стомадор сделал знак не мешать.

— Вы слушайте, — говорил Ботредж, тряся плечи лавочника, — я проворнее вас и могу сказать все бьн стрее. Я знаю, что делать.

— При чем проворство? Пустите, отцепитесь, ты все погубишь! — возражал Стомадор, сам не выпуская плеча Ботреджа. — За тобой прибежит толпа.

— Не упрямьтесь, времени у нас мало, — перебид Ботредж, — ведь это не то, что привести священника. Душа его мучится. Понимаешь ли ты?

— Я все понимаю лучше вас. Сойди с дороги, говорят тебе. Ты не можешь выразить, как нужно, от тебя разбегутся все. У меня есть опыт на эти вещи! Я изут; чаю психологические подходы и имею верность глаза! Как можешь ты меня заменить? Это нахальство!