— Бросьте. Я сбегаю за угол к одной вдове, она добрая душа и не труслива. Она сразу поймет. Ее сын тоже сидит в тюрьме, только не здесь.

— Да понимаешь ли ты, чего хочет он перед смертью?— зашипел Стомадор. — Даже мне этого не сказать, хотя в такую сумасшедшую ночь мои мысли проснулись на всю жизнь! Он хочет вздохнуть — слы­шишь?— вздохнуть всем сердцем, вздохнуть навсегда! Молчи! Молчи! Это я приведу последнего, неизвестного друга, такого же, как его светлый бред! — в исступлении шептал Стомадор, утирая слезы и чувствуя силы разбудить целый город.— О ночь, — сказал он, стремясь освободиться от переполнивших его чувств,— создай существо из лучей и улыбок, из милосердия и заботы, потому что такова душа несчастного, готового умереть от руки нечестивых! Что мы будем болтать! Стой у тюремного выхода и стреляй, если понадобится!

Ботредж хотел возражать, но Тергенс взял его за во­рот блузы и оттащил от лавочника, кинувшегося, ударяясь головой о свод, к выходу на двор.

— Сидите, — сказал Тергенс, — лавочник говорит дело.

Перескочив из двора на пустырь сзади сарая, где сильно волнующийся Груббе сидел, не выпуская из рук рулевого колеса, лавочник только махнул ему рукой, давая тем знак стоять и ждать, сам же обогнул квартал со стороны пустыря, выбежав на Тюремный переулок ниже тюрьмы.

Сухой, знойный ветер обвевал его задыхающуюся фигуру. С обнаженной головой, чувствуя все время без­молвный призыв сзади себя, Стомадор оглядывался в ночной пустоте. Он то шел, то бежал.

Луна таилась за облаками, обнажив светящееся плечо. Бесстрастный ночной свет охватывал тени домов. Me добегая моста в низине, соединяющего предместья с городом, Стомадор увидел двух девушек, торопливо возвращающихся домой. Он кинулся к ним с глубокой верой в одушевляющую его силу, но, замерев от неожи­данности, эти девушки при первом его слове: «Помогите умирающему…» — разделились и бросились бежать, испуганные диким видом растрепанного грузного человека. Не останавливаясь, не смущаясь, Стомадор пробежал короткий квартал, соединяющий мост со ступенями неверного выхода Центрального бульвара, почти пере­секающего город прямой линией.

Густая листва низких пальм шумела и колыхалась от горячего ветра, далеко играл оркестр мавританской ротонды; его звуки отдалялись ветром, иногда лишь звуча явственно и тревожно, как слова, бросаемые в дверь человеком, уходящим навсегда, далеко. Почти не было прохожих в этот час ночи, на конце бульвара одна женская фигура в черной мантилье приближалась к сту­пеням; как звезды, блеснули ее глаза.

— Жизнь, остановись ради смерти! — крикнул Сто­мадор, бросаясь к ней. — Кто бы вы ни были, выслу­шайте голос самого отчаяния! Дело идет о приговоренном к смерти. Я не пьян, не безумен, и я сразу поверил в вас. Не обманите меня!

Даже первый месяц брака не дал счастья молодой женщине, так горячо любившей своего мужа, что она не замечала его обдуманных действий, подготовляющих разрыв. Лишь первые дни брака Ван-Конет был внимателен к жене; с переездом в Покет он перестал стесняться и начал вести ту обычную жизнь, к которой привык. Он был рассеян, резок и насмешлив, как взрослый, быстро разочаровавшийся в игрушке, взятой им из прихоти для забавы. В этот день Консуэло была грубо оскорблена Ван-Конетом, попрекнувшим жену ее незнатным проис­хождением. Чтобы хотя немного рассеяться, она отпра­вилась на концерт одна, где, слушая взволновавшую и еще более расстроившую ее музыку, в задумчивости покинула зал. Впервые так тяжко не совпадали выражен­ные высоким искусством чувства с ее горьким наивным опытом. Грустная, чувствуя желание остаться одной, она, мало зная город, медленно шла по бульвару не в ту сторону, куда надо было идти, и ее остановил Стомадор.

Мельком взглянув на него, Консуэло проронила не­сколько испанскцх слов и хотела пройти дальше, но Сто­мадор так бережно, хотя пылко, схватил ее руку, что она остановилась, не решаясь сердиться.

— Не уходите не выслушав, — говорил Стомадор, растопырив руки, как будто ловил ее. — Сеньора, приго­ворен к смертной казни лучший мой друг, Джемс Граве­лот, и на рассвете его повесят. Сеньора, помогите мне сказать такие слова, которые убедят вас! Идите к нему со мной, выслушайте и проводите его! Ваше сердце пой­мет это последнее желание, для которого слишком не­достоин и груб мой язык, чтобы я мог его выразить!

Чувствуя серьезность нападения, видя расстроенное лицо, беспорядочную одежду, уже слегка зараженная неистовым волнением старого человека, Консуэло про­изнесла:

— Да простит бог его грешную душу, если это так, как вы говорите, добрый человек. Куда же вы зовете меня?

— В тюрьму, сеньора. Это не преступник, хотя и об­винен в перестрелке с таможней. Никто не верит в его преступность, так как его погубил Ван-Конет, сын губер­натора. Гравелот ударил этого негодяя за подлый посту­пок. Месть, страх потерять выгодную невесту сгубили Гравелота. Но нет времени рассказать все. Я вижу— вы сжалились, и ваша прекрасная душа бледнеет, как ваше лицо, слыша о преступлении. Вот его последнее желание, и судите, может ли так сказать черная душа: «Стома­дор, обратись к первой женщине, которую встретишь. Если она стара, она будет мне мать, если молода,— станет сестрой, если ребенок,— станет моей дочерью». Судите же, чего не получил умирающий и как жестоко отказать ему, потому что он болен, неподвижен и гото­вится умереть!

Эта речь, полная безыскусственного страдания, страшное обвинение ее мужа, отчего дрогнуло уже не­что непоправимое в душе тоскующей молодой жен­щины, отвели все колебания Консуэло. Она решилась.

— Я не откажу вам, — сказала Консуэло. — Есть причина для этого, и она довольно мрачна, чтоб я пы­талась ее объяснить. Идемте. Ведите меня. Как мы пойдем?

— О, извините! Только через подкоп. Бегство не уда­лось,— ответил ликующий Стомадор, готовый из благо­дарности нести на руках это милое существо, так от­важно решившее подвергнуть себя опасности.— Верьте или нет, как хотите, но, по крайней мере, двадцать обращений было с моей стороны, и все они не имели успеха. И я не жалею,—прибавил он,— так как мне суждено было… Вы понимаете, что это правда, сеньора.

Несмотря на душевный мрак, более напоминающий смерть, чем лихорадочное возбуждение Давенанта, Консуэло не могла удержаться от улыбки, слушая наивную лесть и многое другое, что, поспешно шагая рядом с ней, говорил Стомадор, пока, минут через пят­надцать, они не проскользнули в дверь лавочного двора. Добросовестность Стомадора была теперь вполне ясна Консуэло, поэтому, хотя и с стеснением, вызываемым необычностью   опасного   происшествия, она все же храбро заглянула в слабо освещенную фонарем узкую шахту, оказав:

— Я вся перемажусь. Дайте мне завернуться во что-нибудь.

За то время, что они шли, из разговора со Стомадором стало ей вполне ясно грубое и мерзкое сердце ее мужа, как будто открылись больные внутренности цве­тущего на вид тела, полные язв. И она хотела выслу­шать приговор свой от приговоренного, неведомо для себя распутавшего грязную ложь.

Быстрее кошки, уносящей скачком мышь, Стомадор кинулся в свою комнату, возвратясь с простыней, до­вольно чистой. Закутавшись с головой, Консуэло уви­дела выглянувшее снизу лицо Тергенса. Ее охватил глубокий интерес к предприятию, мрачность и трепет которого чем-то отвечали ее страданию.

— Еще все тихо,— с облегчением прошептал Стома­дор:— ночь милостива к Джемсу… Но обдумано же все действительно блестяще!

Молоденькая женщина, с лицом самой совести, ка­залась Стомадору доверчивой девочкой. Он парил около нее, бережно поддерживая при спуске.

— Клянусь терновым венцом! Вы — настоящие муж­чины!— произнесла Консуэло, заглянув в жуткий тон­нель, мрачно озаренный звездой фонаря. Действительно, можно было восхититься этой работой. — Хоть это утешение мне, — добавила она, оставив лавочника в не­доумении насчет смысла своего замечания.