Между тем само движение тюрьмы против закоулка двора указывало истину слов ее расстроенного проводу ника. Теперь Консуэло считала прямой обязанностью своей загладить чем-нибудь зло, нанесенное ее мужем; она торопилась и пробиралась согнувшись. Ботредж, пораженный ее видом, молчал, прижавшись к стене прохода, чтобы пропустить женщину. Она наступила ему на руку, но он даже не пошевелился. Тергенс по­полз вперед и сел у второго выхода, протянув ноги, Консуэло и лавочник перешагнули через его ноги с большим удобством, чем минуя длинное туловище Ботреджа. На счастье всех действующих лиц тюремной драмы, ветер дул им в лицо. Карабкаясь по ступенькам деревянной лестницы, Консуэло выбралась наверх. Бросив простыню в отверстие, она неслышно прошла за Стомадором те десять шагов, которые отделяли подкоп от двери лазарета, и, прижимаясь к стене угла, скользнула в яркое помещение. Из всех манипуляций прохода от подкопа к двери и обратно эти два шага под прикрытием узкой дверной плоскости были острей­шим испытанием риска. Грузный Стомадор, как и пер­вый раз, лег у двери на бок, подтянувшись затем на руках. Консуэло прижималась к стене спиной, расста­вив руки и откинув голову. Такие же предосторожности принимались всеми, не исключая Факрегеда, и если при­нять во внимание, что за время действия было всего тринадцать следований разных людей из дверей и в двери лазарета, причем никто не зашумел, не споткнулся, то станет ясным, какое напряжение потрачено было на этом крошечном участке тайной борьбы.

К моменту ее появления Давенант уже забыл, кто может прийти. Его бессвязная речь, коснувшись отца, бегства, Ван-Конета, странной тактики адвоката, стано­вилась затрудненной. Когда он умолкал, Галеран гово­рил с ним, укрепляя его, как мог, соображениями о возможности отсрочки исполнения приговора. Уже он хотел проститься и уйти, не веря в поиски Стомадора и сознавая, что опасность растет, как Давенант сказал:

— Отдайте серебряного оленя Роэне и Элли Футроз. Не знаю, когда это было — сейчас или прошлую ночь; казалось мне, что я видел на. столе свечу, горя­щую днем. В окно врывался ветер, но пламя не шеве­лилось, не гасло, лишь быстро таяла свеча…

Факрегед открыл дверь, пропустив Стомадора и мо­лодую женщину, с ужасом взглянувшую на распростертого человека. Его измученное и ясное лицо еще не успело потерять свое, далекое всему, выражение. Ле­ка н, которого Стомадор огорошил при входе заявле­нием: «Это племянница начальника тюрьмы!» — силой тащил теперь за рукав Факрегеда, чтобы получить объ­яснение происходящего и отпроситься бежать. Они удалились.

— Это я… это я, — твердил Стомадор. — Я нашел эту фею,а не Ботредж… это божество… это утеше­ние, этого рыцаря-девочку. Она девочка. Я, может быть, раз тридцать останавливал всяких подходящих особ!

Упавшее было настроение Галерана поднялось на небывалую высоту. В эту ночь все лучшее человеческих сердец раскрывалось перед ним и невозможное станови­лось простым.

— Вы подвергаетесь величайшей опасности, — ска­зал Галеран молодой женщине, догадываясь о ее поло­жении в жизни с одного взгляда на нее. — Если нас всех накроют, не миновать боя, и, хотя мы вас не дадим тронуть, риск все же огромен.

— Для меня это не так страшно,— ответила Кон­суэло, с гордым видом человека, знающего себя. — Могут быть только неприятности, но я на это пошла.

«Кто же она?» — думали все, чувствуя, что Консуэло не бодрится, а говорит правду. В камере повеяло неяс­ной надеждой. Давенант глубоко вздохнул. Темная вода временно ушла из его сознания, и, безмерно сча­стливый тем высшим, что выпало на его долю среди мучений и страха, он оживился.

— Сознание мое прояснилось,— заговорил Даве­нант.— Мой бред привел вас сюда; это был не совсем бред,— прибавил он, уже жалея существо, несущее так много отрады одним звуком своего голоса, такое настоящее,— то самое, такое удивительное и пре­красное, как будто бы он сам придумал его. — О, — ска­зал Давенант, — я спокоен, я равен теперь самым жи­вым среди живых. Уходите! Простите и уходите.

— Но постойте! Я еще не опомнилась, а вы меня уже гоните. Вы приговорены к смерти, несчастный че­ловек?

— Видя вас, хочется сказать, что я приговорен к жизни.

Тронутая благородным тоном этой тоскливой шутки, Консуэло заставила себя отрешиться от собственного страдания и, став у койки, склонилась, положив руку на грудь Тиррея.

— В этот момент я не совсем чужой вам человек. Вы будете жить. Правда ли все то, что рассказал мне мой проводник о вашем столкновении с Ван-Конетом!

— Да, — сказал Давенант, восхищенный и удивлен­ный ее решительным и милым

лицом. — Но каждый поступил бы так, как поступил я. В присутствии своей любовницы, приятелей, проезжая с попойки к ничего не подозревающей о его похождениях невесте, о чем похвалялся, публично унижая ее, тут же за столом этот человек захотел оскорбить и грубо оскорбил одну про­езжавшую женщину. Немало досталось от него и мне. Я ударил его во имя любви.

Консуэло всплеснула руками и закрыла лицо. Не удержав слезы, она опустила голову, плача громко и горько, как избитый ребенок.

— Не сожалейте, не страдайте так сильно! — ска-» зал Давенант. — Зачем я рассказал вам все это?

— Так было необходимо, — вздохнула несчастная, поднимаясь с табурета, на который села, когда Даве­нант начал с ней говорить. — Но я ничего не знала! Я — Консуэло Ван-Конет, жена Георга Ван-Конета, ко-; торая вас спасет. Я ухожу. Верьте мне. Скорее прово­дите меня.

От ее слов стало тихо, и все оцепенели. Произошла та суматоха молчания, когда оглушение событием превосходит силой своей возможность немедленно отозваться на него разумным словом. Давенант громко сказал:

— Я спасен. А вы? Чем я вас утешу! Не прокли­найте меня!

Все неясное, вызванное поведением Консуэло, стало на свое место, и Стомадор испугался.

— Простите…— бормотал он, — умоляю вас, не рассказывайте никому, что так стряслось, не погубите нас всех!

Консуэло только улыбнулась ему. Бросив пригово­ренному теплый взгляд, она торопливо вышла, прово­жаемая Стомадором и паническим взглядом Лекана. Давенант не смог больше ничего сказать женщине, так тяжко подвернувшейся под удар. Галеран вытащил из-под его подушки револьвер и махнул ему рукой, шепнув:

— Жди, а через полчаса потребуй врача.

Камера опустела.

Донельзя обрадованный Лекан бормотал:

— Скорей, скорей!

И, как только три человека, один за другим, исчезли в подкопе, шепнул вслед Стомадору:

— Ящик… Два ящика, подставить к этой дыре, мы засыплем ее.

Слова Лекана услышал Тергенс. Сообразив все зна­чение такого предложения, он, когда проход опустел, приволок два ящика и поставил их один на другой так, что доска верхнего закрыла снизу отверстие.

— Что же это такое? — сказал Ботредж Тергенсу.

— Молчи. Происходит то, о чем иногда думаешь ночью, если не спишь. Тогда все меняется.

— Ты бредишь? — сказал Ботредж понурясь.

— Ну, нет. Выйдем. Все там, в лавке.

С яростью, вызванной ощущением почти миновав­шей опасности, Факрегед и Лекан забросали дыру зем­лей с клумб и притоптали ее. К утру разразился проливной дождь, отчего это место меж двух кустов при­няло естественный вид.

Обессилевший Факрегед вошел в камеру Давенанта, который долго смотрел на него, затем улыбнулся.

— Я спасен, — тихо произнес он.

— Что? Эта женщина спасет вас?

— Нет. Не знаю. Я спасен так, как вы понимаете, но не хотите оказать.

Он затих и начал бредить. Факрегед вымыл руки, запер Тиррея, тщательно подмел коридор и взглянул на часы. Они показывали четверть третьего.

— Как будто вся жизнь прошла, — пробормотал Факрегед.

Пока два контрабандиста устраивали заслон из ящи-ков, а надзиратели маскировали отверстие, Галеран, Консуэло и Стомадор сошлись в задней комнате лавки.

— Спасите его,—сказал Галеран заплаканной мо­лодой женщине. — Не время углубляться в происше­ствие. Сядьте в мой автомобиль.