— Поймите, что я чувствую, сеньора!— проговорил Стомадор.— Я так потрясен, что уже не могу стать таким бойким, как когда встретил вас.

Молча пожав ему руку, Консуэло записала адрес Галерана, и он проводил ее на пустырь, где Груббе уже изнемог, ожидая конца.

— Груббе, — сказал Галеран, — опасность для меня миновала, но не миновала для Давенанта. Помни, что ты теперь повезешь его спасение.

— Кто он? — спросила Консуэло, усаживаясь в ав­томобиль.

— Все будет вам известно, — сказал Галеран,— пока я только назову вам его имя— Тиррей Давенант. Один из самых лучших людей. Пожалуйста, извините меня.

Консуэло мгновенно подумала.

— Все решится до рассвета,— сказала она и, кив­нув на прощанье, дала Груббе свой адрес.

Шофер должен был ждать у гостиницы ее появле­ния и привезти ее обратно, к лавке, или доставить от нее известие. Галеран проводил взглядом автомобиль и вернулся в комнату Стомадора.

— Так вот что произошло, — сказал Тергенс, задум­чиво покусывая усы. — Не видать брату моему нового дня. Не пойдет жена против мужа, это уж так.

Ни у кого не было сил отвечать ему. Еле двигаясь, Стомадор принес несколько бутылок перцовки. Не от­купоривая, отбив горла бутылок ударами одна о дру­гую, каждый выпил, сколько хватило дыхания.

— Вставайте,— сказал Ботредж. — Теперь опасно оставаться здесь. Будем сидеть и ждать за углом стены двора. Если подкоп откроется, — убежим.

Дом, купленный Ван-Конетом в Покете, еще закан­чивался отделкой и меблировкой. Супруги занимали три роскошных номера гостиницы «Сан-Риоль», соеди­ненных в одно помещение с отдельным выходом.

Георг Ван-Конет вернулся с частного делового со­вещания около часу ночи. Утверждение его председа­телем Акционерного общества должно было состояться на днях.

Слуги сказали ему, что Консуэло еще не возврати­лась, домой. Скорее заинтересованный, чем встревожен­ный таким долгим отсутствием жены, зевая и бормоча: «Ей пора завести любовника и объявить о том мне»,— Ван-Конет уселся в гостиной, очень довольный движе­нием дела с председательским креслом, стал курить и вспоминать Лауру Мульдвей, сказавшую вчера, что изумрудный браслет, стоимостью пять тысяч фунтов, у ювелира Гаррика нравится ей до «сумасшествия».,

Небрежная, улыбающаяся холодность этой женщины с всегда ясным лицом раздражала и пленяла Ван-Ко­нета, уставшего от любви жены, не знающей ничего, кроме преданности, чести и искренности.

Ван-Конет был стеснен в деньгах. Приданое Кон­суэло почти целиком разошлось на приобретение акций, уплату карточных долгов, подарки Лауре, Сногдену; солидная его часть покрыла растраты отца, а также выкуй заложенного имения.

Он задумался, задумался светло, покойно, как бало­вень жизни, уверенный, что удача не оставит его.

«Исчезла жена», — подумал, усмехаясь, Ван-Конет, когда часы пробили два часа ночи.

В это время за дверью полуосвещенной соседней комнаты послышались легкие, быстрые, — такие бы­стрые шаги, что муж с беспокойством взглянул по направлению звуков. Консуэло вошла как была, — в черных кружевах. Ее вид, утомление, бледность, заплаканное, осунувшееся лицо предвещали несчастье или удар.

— Что с вами? — сказал Ван-Конет невольно значи­тельнее, чем хотел.

Он встал. Еще яснее почувствовал он беду.

— Георг, — тихо ответила Консуэло, смотря на него со страхом, подавляя вздох приложенной к сердцу ру­кой и вся трепеща от боли, — идите, спасите человека, в этом и ваше спасение.

— Что произошло? Откуда вы? Где вы были?

— Каждая минута дорога. Ответьте: месяц назад гостиница «Суша и море» ничем не врезалась в вашу память?

Ван-Конет испуганно взглянул на жену, повел бро­вью и бросился в кресло, рассматривая близко подне­сенные к глазам концы пальцев.

— Я не посещаю трактиров, — сказал он. — Прежде чем я узнаю причину вашего поведения, я должен объ­яснить вам, что моя жена не должна исчезать, как гор­ничная, без экипажа, маскарадным приемом.

— Не браните меня. Вы знаете, как я расстроилась сегодня от ваших жестоких слов. Я была на концерте, чтобы развеселиться. И вот что ждало меня: произошла встреча, после которой мне уже не жить с вами. Спа­сайте себя, Георг. Спасайте прежде всего вашу жертву. Утром должны казнить человека, имя которого Джемс Гравелот… Что же… Ведь я вижу ваше лицо. Так это все— правда?

— Что правда? — вскрикнул обозлившийся Ван-Ко­нет.— Дал ли я зуботычину трактирщику? Да, я дал ее. Еще что принесли вы с концерта?

— Ну, вот как я скажу, — ответила Консуэло, у ко­торой уже не оставалось ни малейших сомнений.— Спорить и кричать я не буду. В тот день, когда вы были у меня такой мрачный, а я вас так сильно любила и жалела, вы оказались подлецом и преступником. Я не жена вам теперь.

— Хорошо ли вы сделали, играя роль сыщика? По­думайте, как вы поступили! Как вы узнали?

— Никогда не скажу. Я ставлю условие: если немедленно вы не отправитесь к генералу Фельтону, от которого зависит отмена приговора, и не признаетесь во всем, если надо, умоляя его на коленях о пощаде,— завтра весь Покет и Гертон будет знать, почему я бросила вас. Вам будут плевать в лицо.

Ван-Конет вскочил, подняв сжатые кулаки. Его ноги ныли от страха.

— Не позже четырех часов,— сказала Консуэло, улыбаясь ему с мертвым лицом.

Ван-Конет опустил руки, закрыл глаза и оцепенел. Хорошо зная жену, он не сомневался, что она сделает так, как говорит. Ничего другого, кроме встречи Кон­суэло с каким-то человеком, все рассказавшим ей, Ван-Конет придумать не мог, и его нельзя за это обвинить в слабоумии, так как догадаться о сообщении с тюрь­мой через подкоп мог бы разве лишь ясновидящий.

— Не напрасно я ждал от вас чего-нибудь в этом роде, — сказал Ван-Конет, глядя на жену с такой нена­вистью, что она отвернулась. — Я все время ждал.

— Почему?

— В вас всегда был неприятный оттенок бестактной резвости, объясняемый вашим происхождением не очень высокого рода.

— Низким происхождением!? Я была ваша жена. Нет ближе родства, чем это. Разве любовь не равняет всех? Низкой души тот, кто говорит так, как вы. Меня нельзя оскорбить происхождением, я— человек, жен­щина, я могу любить и умереть от любви. Но вы ничтожны. Вы— корыстный трус, мучитель и убийца. Вы — первостатейный подлец. Мне стыдно, что я обни­мала вас!

Ван-Конет растерялся. Его внутреннее сопротивле­ние гневу и горю жены было сломлено этой, так пылко брошенной правдой о себе, чему не может противостоять никто. Он стал перед ней и схватил ее руки.

— Консуэло! Опомнитесь! Ведь вы любили меня.

— Да, я вас любила,— сказала молодая женщина, отнимая руки.— Вы это знаете. Однако сразу после свадьбы вы стали холодны, нетерпеливы со мной, и я часто горевала, сидя одна у себя. Вы взяли той покро­вительства и вынужденного терпения! Вот! Я не люблю покровительства. Знайте: просто говорится в гневе, на тяжело на сердце, когда любовь вырвана так страшно. Она, мертвая, в крови и грязи, у ног ваших. Мне была двадцать лет, стало тридцать. Сознайтесь во всем. Имейте мужество сказать правду.

— Если вы хотите, — да, это все правда.

— Ну, вот… Не знаю, откуда еще берутся силы говорить с вами.

— Так как мы расходимся,— продолжал Ван-Конет, ослепляемый жаждой мести за оскорбления и желав­ший кончить всё сразу,— я могу сделать вам остальные признания. Я вас никогда не любил. Я продолжаю от­ношения с Лаурой Мульдвей, и я рад, что развязываюсь с вами так скоро. Довольны ли вы?

— Довольна?.. О, довольно! Ни слова больше об этом!

— Я могу также…

— Нет, прошу вас! Что же это со мной? Должно быть, я очень грешна. Так ступайте. Я не пощажу вас.

— Да. Я вынужден, — сказал Ван-Конет. — Я буду спасать себя. Ждите меня.

— Торопитесь, этот человек опасно болен.

— О! Мы вылечим его, и я надеюсь получить вашу благодарность, моя милая.

Несмотря на охвативший его страх, Ван-Конет очень хорошо знал, что делать. Спастись он мог только от­чаянным припадком раскаяния перёд Фельтоном, сосредоточившим в своих руках высшую военную власть округа. Он не раскаивался, но мог притвориться очень искусно помешавшимся от отчания и раскаяния. Медлить ему даже не приходило на ум, тем более не по­мышлял он обмануть жену, зная, что будет опозорен навсегда, если не выполнит поставленного ему условия. Сказав: «Ждите. Я начинаю действовать»,— сын губер­натора бросился в свой кабинет и позвонил в тюрьму.