Уже осветились окна квартиры начальника тюрьмы, а также канцелярии.

— Это вы, Топпер? — крикнул Ван-Конет началь­нику, слушавшему его. Он был знаком с ним по встре­чам за игрой у прокурора Херна.— Ван-Конет, бодрствующий по неопределенной причине. Сегодня у вас большой день?!

— Да, — сдержанно ответил Топпер, не любивший развязного тона в отношении смертных приговоров.— Признаюсь, я очень занят. Что вы хотели?

— Чертовски жаль, что досаждаю вам. Меня инте­ресует один из шайки— Гравелот. Он тоже назначен на сегодня?

— Едва ли, так как с ним плохо. Он почти без сознания, врач полчаса назад осмотрел его, и, по-видимому, он умрет сам от заражения крови. Его мы оставляем, а прочих увезут в четыре часа.

«Положительно мне везет»,—размышлял Ван-Ко­нет, возвращаясь к жене, с внезапной мыслью, на­столько гнусной, что даже его дыхание зашлось, кдгда он взглянул на дело со стороны. Соблазн пересилил.

— Консуэлита, — сказал Ван-Конет женщине, став­шей его жертвой, — я еду к Фельтону. Ручаюсь, что я выполню ваше желание. Сможете ли вы подарить мне пятнадцать тысяч франков?

— Чек будет готов, как только вы известите меня,— ответила Консуэло без колебания, уже не мучаясь этой новой низостью, но так внимательно рассматривая мужа, что он слегка покраснел.

— Болтайте, что хотите, — сказал, уходя, Ван-Ко­нет.— Это— просьба, не ультиматум. Вы великодушны, а я не хочу, чтобы вы считали меня корыстным. Я вас застану?

— Нет.

— Куда же вы отправляетесь?

— Это мое дело. А пока избавьте меня от своего присутствия.

— Болтайте, что хотите, — сказал уходя, Ван-Конет, — это наш последний разговор.

Генерал Фельтон, с которым должен был говорить Ван-Конет, занимал небольшой дом, стоявший недалеко от гостиницы «Сан-Риоль». Фельтон еще не спал, когда ему доложили о посещении Ван-Конета. Фельтону редко удавалось лечь раньше пяти утра, по множеству важ­ных дел.

Генерал был человек среднего роста, державшийся очень прямо благодаря неестественно приподнятому правому плечу, раздробленному в сражении при Ин-гальт-Гаузе. Седые, гладко причесанные назад волосы Фельтона искусно скрывали лысину. В некрасивом, нервном лице генерала светился обширный, несколько капризный ум баловня войны, прозревающий мельчай­шие оттенки сложных схем, но могущий ошибиться в простом умножении.

— Нельзя ли отложить свидание с ним до завтра?— сказал Фельтон адъютанту.

Адъютант вышел и скоро вернулся.

— Ван-Конет просит немедленной аудиенции по бес­конечно важному делу. Оно секретно.

— Что делать! Пригласите его.

Когда появился Ван-Конет, никого, кроме генерала, в комнате не было. Удивленный расстроенным видом молодого человека, с которым был немного знаком, Фельтон добродушно протянул руку, но, отчаянно тряхнув сложенными руками, Ван-Конет бросился пе­ред ним на колени и, рыдая, воскликнул:

— Спасите! Спасите меня, генерал! Моя жизнь и смерть в ваших руках!

— Встаньте, черт возьми! — процедил Фельтон, бро­саясь к нему и силой заставляя встать. — Что вы на­делали?

— Генерал, пощадите жизнь невинного, погублен­ного мной, — заговорил Ван-Конет с искренней стра­стью человека, действующего ввиду опасности очертя голову, под натиском расчета и страха. — Утром будет повешен Джемс Гравелот, обвиняемый в вооруженном сопротивлении береговой страже. Он не контрабандист. Я приказал подбросить ему, в его гостиницу на Тахен-бакском шоссе, мнимую контрабанду, ради того, чтобы путем ареста Гравелота избежать поединка и отомстить за удар, который он мне нанес, когда в этой гостинице я гнусно оскорбил какую-то проезжую женщину.

— Недурно! — сказал Фельтон, смешавшись и крас­нея от такого признания.

Пораженный отчаянием негодяя, он несколько мгно­вений молча рассматривал Ван-Конета, закрывшего ру­ками лицо.

— Что же… Все это правда?

— Да, позорная правда.

— Как вы могли так низко пасть?

— Не знаю… я пил… пил сильно… я погряз в раз­врате, в игре… Моя воля исчезла. Я кинулся к вам под влиянием моей жены. Она сумела заставить меня почувствовать ужас моего поведения. Если Гравелот будет повешен, я не снесу этого. Мое завещание гото­во, и я…

— Да, такой выход был бы неизбежен, — перебил Фельтон. — Ну, расскажите подробно.

Находя неописуемое удовольствие в самооплевании, Ван-Конет, хорошо  помнивший проповеди Сногдена о сверхчеловеческой яркости «душевных обнажений», так изумительно точно рассказал неприглядную исто­рию с Гравелотом, что Фельтон стал печален.

— Откровенно скажу вам, — произнес Фельтон,— что мне вас ничуть не жаль. Другое дело — этот Граве­лот. Вот что: если ваше раскаяние искренно, если вы измучены своим позором и готовы умереть ради спасе­ния невинного, даете ли вы мне слово бросить тот об­раз жизни, какой привел вас к преступлению?

— Да, — сказал Ван-Конет, поднимая голову.— Одна эта ночь переродила меня. Скройте мой грех. О генерал, если бы я мог открыть вам все сердце, вы содрогнулись бы от сострадания к падшему!

— Попробую верить. Но, должен признаться, вид ваш для меня нестерпим. Извините эту резкость ста­рика, привыкшего объясняться коротко. Успокойте вашу жену. Дело Гравелота, а заодно всех остальных, будет пересмотрено. Я выпущу Гравелота под личное ваше поручительство. Его не будут очень искать.

— Генерал! — вскричал Ван-Конет. — Какими хо­тите муками я отплачу вам за это великодушие, даю­щее мне право дышать!

— Ах, — сказал несколько смягченный его ликова­нием Фельтон. — Все это не то. Жизнь, если хотите, полна мерзостей. Держите руки чистыми, милый мой.

Затем он выпроводил посетителя и, просмотрев дело контрабандистов, отдал адъютанту приказание немед­ленно протелефонировать в тюрьму, Херну и в канцеля­рию военного суда. Предлогом пересмотра дела яви­лась новое обстоятельство, сообщенное Ван-Конетом: участие Вагнера, которого следовало теперь разы­скать.

Исполнив все формальности по выдаче поручитель­ства за освобождаемого до нового суда Давенанта, Ван--Конет приехал домой и узнал от слуг, что его жена уже выехала, взяв один саквояж, и не сказала ничего о том, куда едет. Впрочем, на столе в кабинете брошенного мужа лежал запечатанный конверт с цифрой телефона на нем. Вскрыв конверт, Ван-Конет увидел чек.

Утомленно вздохнув, он соединил телефон с кварти­рой Лауры Мульдвей. Она спала и заявила об этом то­ном сурового выговора.

— Что до того? — возразил Ван-Конет.— Изумруд­ный браслет — ваш, дорогая, и вы завтра его получите. Консуэло больше нет здесь. Она уехала навсегда.

— О! важные новости. Отчего же вы раньше не разбудили меня?

— Не существенно. Но браслет?!

— Браслет прелестен. Я жду.

— Спокойной ночи, утром я буду у вас.

Ван-Конет оставил ее и позвонил Консуэло. Она жда­ла в гостинице, где жил Галеран, заняв там перед отъ­ездом домой небольшой номер.

— Где вы находитесь? — насмешливо спросил Ван-Конет, услышав ее тревожный голос — Не есть ли это телефон рая?

— Говорите же, говорите скорей! — воскликнула Кон­суэло. — Вам удалось?

— Конечно. Генерал был очень любезе,.

— Тогда мне больше ничего не нужно от вас.

— Я взял Гравелота под свое поручительство. Необходимые документы, вероятно, уже в тюрьме. Вы можете, Консуэлита, заполучить вашего умирающего.

— Прощай, жестокий человек! — сказала Консуэ­ло. — Пусть ты найдешь сердце, способное изменить тебя.

— Благодарю за чек, — грубо сказал Ван-Конет.— У вас еще остались деньги. Муж будет.

С этим он отошел от телефона, а Консуэло, сев в ав­томобиль Груббе, ждавшего ее решений, отправилась к Стомадору. Только один Галеран ждал ее возле лав­ки, Стомадор и контрабандисты сидели на пустыре, за двором.

— Спасен!—сказал им Галеран. — Я увезу его. Дело пересмотрится. Гравелот сегодня будет на свободе, под поручительством своего врага, Ван-Конета.

— Так не напрасно работали, — сказал потрясенный Ботредж. — Тергенс, ведь