— Понятно, — ответил Тергенс. — Вот всем стало хо­рошо.

— Вам нечего бежать, — заметил Стомадор, — а я го­тов, я уже собрался. Никак не выходит мне сидеть на одном месте. Передайте Гравелоту, что я согрел свою старую кровь вокруг его несчастья. А где же та, золо­тая… чудесная, которую я поймал?

— Вот она, — сказал Галеран, увидев силуэт Консуэло, идущей от автомобиля.

— Благодарим вас, — произнес Тергенс, кланяясь бледной тихой женщине, — узнали мы за одну ночь столько, сколько за всю жизнь не узнаешь!

— Прощайте, мужественные люди,— сказала всем, Консуэло,— я не забуду вас.

Она поцеловала их низко опущенные хмельные голо­вы и вернулась сесть в экипаж. Галеран отдал полторы тысячи фунтов Стомадору и по двести — контрабанди­стам. Они взяли деньги, но хмуро, с стеснением. Для надзирателей Галеран прибавил Ботреджу триста фун­тов: двести — Факрегеду и сто — Лекану.

Затем все попрощались с Галераном и исчезли, рас­таяли в темноте. Брошенная лавка осталась без при­смотра, на произвол судьбы. Галеран и Консуэло уехали ждать наступления дня, чтобы часов около восьми утрз вызвать санитарную карету французской больницы, а с ней —лучшего хирурга Покета, врача Кресса.

Ввиду тяжелого положения Давенанта, решительно взятого под свою защиту всемогущим генералом Фельтоном, судейские и тюремные власти так сократили про­цедуру освобождения заключенного, что, начав хлопоты около девяти часов утра, Галеран уже в половине один­надцатого с врачом Крессом и санитарным автомобилем был у ворот тюрьмы, въехав на ее территорию с закон­ными основаниями.

Давенант находился в таком беспомощном состоянии, что жили только его глаза, бессмысленные, как блеск чайных ложек. Он говорил несуразные вещи и не пони­мал, что делают с ним. На счастье Галерана, а также обоих надзирателей, переживших за эту ночь столько волнений, сколько не испытали за всю свою жизнь, Да­венант бредил лишь об утешении¹. По его словам, оно являлось к нему в черном кружевном платье и плакало.

     [¹«Консуэло- значит «Утешение». Автор.]

Свежий воздух подействовал так, что помещенный в больницу Давенант временно очнулся от забытья. Те­перь он все помнил. Он спросил, где Галеран, Консуэло, Стомадор.

Начался ветреный, пасмурный день. К ожидающим Консуэло и Галерану вышел Кресс и пригласил идти в помещение Давенанта.

— Какое его положение? — спросил Галеран доктора.

— Скоро начнется агония,— ответил Кресс, — пока он все сознает и хочет вас видеть.

Последние гости приблизились к кровати умираю­щего— одинокий старик и женщина, едва начавшая жить, с смертью в душе.

— Теперь я скоро поправлюсь, — прошептал Тиррей, полуоткрывая глаза и с нежным страхом смотря на Кон­суэло, севшую у изголовья.— Я был причиной вашего горя,— продолжал он,— но я не знал, что так выйдет.:Но вы не печальтесь. Что-то в этом роде было со мной. Надо пересилить горе. Вы молоды, перед вами вся жизнь. Ведь это вы спасли меня из тюрьмы?

— Я исполнила мой долг, — сказала Консуэло,—-и я не хочу больше говорить об этом. Ваше дело будет пересмотрено и, конечно, разрешится благополучно.

— Мое. А тех?

— Они спасены, — сказал Галеран. — Отмена приговора указывает, что дело ограничится несколькими го­дами тюрьмы.

— Я рад,— быстро сказал больной, — потому что бой был прекрасен. Суд должен был понять это. Об одном я жалею: что меня не было с вами, Галеран, когда вы рыли подкоп. А где Стомадор?

— Должно быть, уже бежал. Его положение стало очень опасным.

— Конечно. Так я не в тюрьме… Вы не поверите,— обратился Тиррей к Консуэло, смотревшей на него с глубоким состраданием,— как хорошо спастись! Мне хочется встать, идти, побывать на старых местах.

Давенант беспокойно двинулся и, утомленный, закрыл глаза. Сознание боролось с темной водой. Он шарил ру­ками на груди и у горла, отгоняя незримую тесноту тела, сжигаемого смертельным огнем. Лицо его было в поту, губы непроизвольно вздрагивали; и, нагнувшись, Галеран расслышал последние слова: «Сверкающая… неясная…»

Видя его положение, Кресс отошел от окна, взял руку Давенанта и, нахмурясь, отпустил ее.

— Избавьте себя от тяжелого впечатления, — тихо сказал Кресс Консуэло, которая, все поняв, вышла, со­провождаемая Галераном. В приемной Консуэло дала волю слезам, рыдая громко и безутешно, как ребенок.

— Это сразу обо всем,— объяснила она.— Зачем умирает чудесный человек, ваш друг? Я не хочу, чтобы он умирал.

Она встала, утерла слезы и протянула руку Галерану, но тот привлек ее за плечи, как девочку, и поцеловал в лоб.

— Что, милая?— сказал он.— Беззащитно сердце человеческое?! А защищенное — оно лишено света, и мало в нем горячих углей, не хватит даже, чтобы согреть руки. Укрепитесь, уезжайте в Гертон и ждите. Тишина опять явится к вам.

Консуэло закрыла лицо и вышла. Галеран вернулся в палату. Он подождал, когда тело перестало подерги­ваться, закрыл глаза Давенанта рукой с обломанными ногтями, пострадавшими на подземной работе, и отправился вручить серебряного оленя по назначению.

Его приняла Роэна Лесфильд, молодая женщина в расцвете жизни, жена директора консерватории.

Гостиная, где Тиррей девять лет назад сидел, вос­хищаясь золотыми кошками, выглядела все так же, но не было в ней тех людей, какие составляли тогда, для начинающего жить юноши, весь мир.

— Я исполняю поручение,— сказал Галеран вопроси­тельно улыбающейся молодой женщине, — и, если вы меня помните, то догадаетесь, о ком идет речь.

— Действительно, ваше имя и лицо как будто зна­комы…— сказала Роэна. — Позвольте… помогите вспомнить… Ну, конечно, кафе «Отвращение»?

— Да. Вот олень. Тиррей просил передать его вам.

Галеран протянул ей вещицу, и Роэна узнала ее.

В это время появилась скучающая бледная Элеонора, де­вушка с капризным и легким лицом. Жизнь сердца уже неласково коснулась ее.

— Элли! Какая древняя пыль!— сказала Роэна.— Смотри, мальчик, который был у нас лет девять назад, возвращает свой приз— оленя. Да ты всё помнишь?

— О, как же!— засмеялась девушка.— Вы— друг Тиррея? Я сразу узнала вас. Где этот человек? Тогда он так странно пропал.

— Он умер в далекой стране,— ответил Галеран, поднимаясь, чтобы откланяться,— и я получил от него пись­мо с просьбой вернуть вам этот шутливый приз.

Настало молчание. Никто не поддержал мрачного разговора, пришедшегося не совсем кстати: у Роэны хворал мальчик, а Элли, ставшая очень нервной, инстинктивно сторонилась всего драматического.

— Благодарим вас, — любезно сказала Роэна после приличествующего молчания. — Так он умер? Как жаль!

Слегка пошутив еще на тему об «Отвращении», Галеран простился и уехал домой.

— Ведь что-то было, Элли?— сказала Роэна, когда Галеран ушел. — Что-то было… Ты не помнишь?

— Я помню. Ты права. Но я и без того не в духе, а потому— прости, не сумею сказать.

Феодосия, 23 марта 1929 г.

                                                                  «Детское живет в человеке

                                                                  до седых волос».

                                                                                    А. ГРИН

Дверь в комнату, где помещалась редакция журнала «Стройка», неуверенно приоткрылась. На пороге возникла странная фигура высокого и очень худого человека в долгополом сером пальто и в черной фуражке, такой, какую носили моряки торгового флота.

Оглянувшись по сторонам, вошедший заметил писа­теля Слонимского, и на его лице, длинном, желтовато-черном от загара, иссеченном шрамами глубоких морщин, мелькнуло некое подобие улыбки, и он глухим басом негромко позвал: