— Миша! На одну минутку…

Слонимский отложил рукопись, которую просматри­вал, вышел, притворив за собой двзрь, и несколько ми­нут шептался с незнакомцем в коридоре. Вернувшись и вновь принимаясь за рукопись, он сказал в пространство, не обращаясь ни к кому из нас:

— Александр Грин… Опять болен, и вообще ему очень плохо.

Александр Грин! На мгновенье привычная обста­новка редакции: столы, заваленные рукописями, кни­гами и журналами, запыленное окно, едва пропускающее лучи неяркого ленинградского солнца, даже лист бумаги с концовкой фельетона, который я тщательно правил, куда-то исчезла. Окно распахнулось в невиданную синеву южного неба, в лицо хлестнул крепкий морской ветер, несущий запахи водорослей, свежей, только что выловленной рыбы и чего-то еще — неизъяснимо заманчивого, заставившего меня сорваться со стула и броситься к двери.

— Неужели это сам Грин? Михаил Леонидович, ну пожалуйста, познакомьте!

Слонимский, чуть улыбнувшись, крикнул:

— Александр Степанович! Зайдите же к нам!

В коридоре послышались тяжелые шаги; вновь распахнулась дверь, и человек, которого Слонимский назвал Александром Степановичем, вошел в комнату.

— Ну, я пришел, Миша. В чем дело? — спросил он и угловатым движением руки снял с головы фуражку, а другой пригладил свои жидкие черные волосы над высоким, с залысинами, лбом.

Нет, он вовсе не был похож на вдохновенного Друда, с красивым напряженным лицом, — человека, одною си­лой воли заставившего себя летать легко и просто так, как каждый из нас летал в снах своего детства.

Этот — Александр Степанович — был совсем обыкновенным человеком с угрюмым, изможденным лицом, с потухшим взглядом черных глубоко сидящих глаз, с неуверенными движениями вздрагивающих смуглых пальцев, теребивших старую, видавшую виды фуражку. Но это был Александр Грин, и произошло первое, поразившее меня чудо. Вместе с ним в распах двери свободно прошли любимые мои герои: капитан Грэй, в пламени парусов осуществивший мечту дочери матроса, «гибкая человеческая сталь» — Гнор, самоотверженная Гелли, Тиррей Давенант, так благородно и мужественно вступивший на «дорогу никуда», простодушные и верные Санди и Молли, могучий капитан Дюк и та, что, скользя по волнам, несла спасение и счастье терпящим корабле­крушение…

— Вот познакомьтесь, Александр Степанович, моло­дой литератор и ваш горячий поклонник, — сказал Сло­нимский.

Грин протянул руку. Пожатие его было сильным и дружеским.

Я спросил Грина, не может ли он уделить мне не­много времени, — поговорить по душам.

— Знаете что, молодой человек, — прогудел он после секундного раздумья, —сейчас у меня кое-какие дела в издательстве, а вечером, если хотите, давайте погуляем… Ну, хотя бы по набережной.

Нет, он не раскрыл мне никаких тайн своего писа­тельского мастерства. Видимо, был чем-то удручен и на мои восторженные разглагольствования о необыкновен­ности его таланта отвечал скупо и односложно, с какой-то горькой усмешкой, кривившей его крупные, потрес­кавшиеся губы. Говорил, помнится, что любой рассказ должен содержать жестокую битву добра со злом и за­канчиваться посрамлением темного и злого начала.

Мы прохаживались по набережной взад и вперед, взад и вперед, и я с трудом подгонял свою походку под его очень широкий, но какой-то развалистый шаг.

Белая ночь окрасила небо в прозрачный и нежный розовый цвет. Зубчатая, как горная цепь, линия близкого горизонта заволакивалась фиолетовыми дымами фа­бричных и заводских труб Выборгской стороны. Арки мостов непостижимо висели в розовом воздухе, а спо­койная гладь Невы переливалась, как перламутр, и над ней, почти прижимаясь к зеркальным спинам волн, про­носились чайки. Небольшой пароход, показавшийся мне в соседстве с графитным квадратом Петропавловской крепости ослепительно-белым, суетливо набирал ско­рость.

Грин долго провожал его задумчивым взглядом. По­том как-то беспомощно махнул рукою и сказал, не то обращаясь ко мне, не то продолжая трудный спор с са­мим собою.

— Обыкновенный буксиришко… А в такую ночь надо бы корвет под всеми парусами. А я сейчас не вижу этих парусов, хоть убей, не вижу!

Эта единственная моя встреча с Александром Грином произошла, если не ошибаюсь, летом 1930 года, при­мерно за два года до одинокой и почти незамеченной смерти писателя в маленьком городке, утонувшем в виноградниках и фруктовых садах, — в Старом Крыме.

Я вспомнил об этой встрече и о белой, скорее розо­вой, ленинградской ночи, и о пароходе, режущем жем­чужные воды Невы, когда читал в «Новом мире» превосходную статью покойного критика М. А. Щеглова «Корабли Александра Грина».

Статья эта, поэтичная и страстная, как само творче­ство Грина, заканчивается так:

«…Белой точкой на горизонте, в исчезающей «отда­ленности» моря появляется корабль, за ним еще один и, еще… Ветер и волны дружно влекут их, они летят, слегка накренясь, у них почти живые, стройные формы; ветер веет в тонких снастях, плещет вдоль борта тугая отлетающая волна, загорелые веселые матросы глядят за горизонт — что там? И наше сердце стремится ле­теть за ними к тучам, полным зарева далеких, удиви­тельных городов, к цветам и скалам таинственных стран воображения… Это корабли Александра Грина».

Трудно точнее определить притягательную силу гриновского таланта, чем это сделал М. А. Щеглов.

Волшебником из Гель-Гью назвал Александра Грина в своей романтической повести писатель Леонид Борисов.

И в самом деле, в многочисленных романах, повестях и рассказах Грин создал целый мир, не существующий на самом деле, сотканный только неистощимым вообра­жением художника, но реальный, почти физически ощутимый мир неведомых, прекрасных городов, тихих лагун, коралловых островов, парусных судов, отважно скользящих над безднами океанов и, главное, мир лю­дей мужественных и мечтательных, благородных и чут­ких…

Зурбаган, Лисс, Гель-Гью, Покет, Сан-Риоль— го­рода со странными и звучными названиями — не значатся ни на одной карте земного шара, но превосходно знакомы всем читателям Грина. Они являются ареной удивительных событий его романов — «Бегущей по волнам», «Дороги никуда», «Золотой цепи», «Алых парусов», «Блистающего мира» и десятков больших и маленьких рассказов.

А между тем Александр Грин не знал ни одного иностранного языка и только раз в своей жизни был в заграничном плавании из Одессы в Александрию.

Настоящая его фамилия — Гриневский, Александр Степанович Гриневский. Он родился 23 августа 1880 года в Слободском— глухом городишке Вятской губернии.

Вскоре семья Гриневских переехала в Вятку. Там будущий писатель провел свое детство, отрочество и юность.

Жизнь всегда была злою мачехой для Грина. До революции она жестокой рукой держала его за горло и очень редко позволяла вздохнуть.

Отец писателя— участник польского восстания 1863 года, «вечный поселенец» — ужасно бедствовал, а немногие заработанные копейки пропивал. Вероятно, отец Тиррея— Франк Давенант, с которым вы позна­комились в романе «Дорога никуда», носит в себе мно­гие черты отца писателя.

Маленьким мальчиком Грин почувствовал всю тя­жесть и несправедливость жизни, в тисках которой он оказался.

Постоянное недоедание, отсутствие заботы и ласки (мать рано умерла, а мачеха не любила Александра), придирки и нарекания пьяницы-отца коверкали нежную и впечатлительную душу мальчика. Он плохо учился, чуждался своих сверстников и, в конце концов, был исключен из реального училища за шуточные, вполне безобидные куплеты на своих преподавателей. Кстати, именно соученики Александра Степановича, — ребята из реального училища, первыми стали называть его Грином. Грин короче, чем Гриневский. «Эй, Грин, иди сюда!», «Смотрите, это же наш Грин!» — кличка стала псевдонимом писателя.

Грина отдали в городское училище, не давшее ему ни настоящего образования, ни специальности.

Все его попытки найти себя— стать настоящим мо­ряком— не удались. Бегство от вятского серого убо­жества и душного мещанства в Одессу, к морю, которое посылало ему свои повелительные призывы, ни к чему не привело. Правда, оказавшись в Одессе, он, наконец, увидел настоящий портовый город и море, о которых только читал в любимых им романах Эдгара По, Сти­венсона и Фенимора Купера.