5 декабря.

Три дня стоит самая настоящая зима. Снежные хлопья падают и па­дают, словно хотят покрыть пушистым, сверкающим одеялом всю землю. Настроение у меня такое же спокойное, холодное и расплывчивое, как бескрайняя снежная равнина. Последний раз я видела Влада 8-го нояб­ря. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Я думала, возможно, он позвонит мне домой или даже зайдет в институт, но напрасно. Наверное, у него сейчас какая-нибудь другая девчонка.

Сережка заметил, что мне нравится Сычов, и теперь постоянно под­трунивает. Хорошо ему: везде со своей Верочкой.

Прибежит поздно вечером, съест что-нибудь в темпе (по-моему, он вообще не замечает, что ест, по крайней мере сейчас. Дать ему вареную галошу — слопает за милую душу и не заметит) и — сразу в свою комнату. Сядет там в кресло, включит маг (что-нибудь лирическое) и си­дит часами, уставившись в одну точку. А лицо такое блаженное, будто он уже в раю. Я знаю, когда у него такое лицо — он думает о ней. Счастли­вая эта Вера, меня бы так любили!

30 декабря.

Дома никого нет. Папа с мамой ушли по магазинам, у Сережки — зачетная неделя. Я подтащила кресло к батарее и перечитываю дневник. Такие чудные воспоминания! Словно перенеслась на какое-то время к теплому и ласковому морю. Как хорошо было! Теперь же все пропало, все исчезло и тоска-тоска-тоска... Влада с тех пор не видела. Если он не желает встречаться со мной, что поделаешь? А навязываться — не умею. Глупая гордость? Пусть так.

От всего этого мне грустно, очень-и-очень грустно. Я должна выки­нуть его из головы. Просто взять и выкинуть! Я устроилась так уютно, что век не вставала бы. На коленях дремлет Тимофей, и я на нем пишу. Он стал невероятный лентяй, целыми днями спит. Вот сейчас свернулся большим теплым живым клубком и громко трещит: мур-мур, мур-мур... От него прямо-таки исходит покой и дремота. И ничего-то ему не нужно, и ни о чем-то он не думает. Это мне вечно что-то нужно.

Что принесешь ты мне, Новый год?

1 января.

Наступил первый день Нового года. Потом будет и второй, и третий, и сотый...

Но это потом. А сегодня — самый первый!

С ночи сделалась оттепель, и к утру растаял почти весь снег. Правда, его было не так уж много, но все равно жаль.

Новый год мы встречали дома. Мы — это папка, мама, я, Сережка и Вера. Она, наверное, скоро станет полноправным членом нашей семьи. Во всяком случае, все к тому идет. Я мало знаю о ней, потому что она не любит распространяться на эту тему. Но краем уха я слышала, что, ког­да ей было 10 лет, ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Воспитывалась она у тетки, поэтому выросла несколько замкнутой и, по­жалуй, суровой.

Мне нравится, что есть в ней внутренняя сила. Чувствуется, что есть. Вот ни у меня, ни у Сережи нет, а у нее есть. И еще видно, что братика она любит. Так за чем же дело стало? Ох, чую — быть свадьбе!

Мы с мамой вчера закрылись в ее комнате и... гадали. Я обожаю разные гаданья. Хотя, признаться честно, они редко сбываются.

Мама разбросила карты на себя и на меня (говорят, что под Новый год самое верное гаданье). Ей выпали душевные переживания через буб­новую даму и множество хлопот. Мама сказала, что бубновая дама, на­верное, я. Но какие маме через меня могут быть переживания? Я захи­хикала. Она погрозила мне пальцем и сказала, что не будет гадать, если я сейчас же не замолчу. Я замолчала, и она мне нагадала пустую лю­бовь и душевные переживания через крестового короля. Любопытно, что это за крести? Влад, может быть?

Еще мы ходили на площадь, к большой елке. Там была тьма-тьму­щая народу. Все смеялись, валялись в снегу и пели. Сережа с Верой за­терялись в толпе, а мы подошли к горке. Ну и конечно не удержались, прокатились два раза. В результате я потеряла варежку, а папка сде­лался похожим на снежную бабу, потому что въехал в сугроб.

Падал медленный пушистый снег и делал все каким-то нереальным. На елке попеременно зажигались зеленые, красные, разноцветные огни, и, повинуясь им — сказочному дирижеру, снег на площади становился то зеленым, то красным, то разноцветным. Я смотрела на цветной снег. Это было то самое маленькое новогоднее чудо, ожидание которого не покида­ло меня с утра. А снег все падал-и-падал-и-падал... Небывающий цвет­ной снег.

4 января.

Получила письмо от Славика. Пишет, что все у него нормально и что на каникулы приедет домой. Я всегда рада, когда приходят письма из Одессы. Разве я виновата в том, что не люблю Славку? Да и он не гово­рил никогда, что влюблен в меня, но я все равно знаю об этом. Возмож­но, я излишне самоуверенна, но... если я чувствую, что он любит меня? А еще, я ужасно суеверная, в чем никогда и никому не признаюсь. Нет, в бо­га я не верю, потому что все это «бабушкины сказки и сплошная мифо­логия», цитирую нашу историчку. Но в приметах явно что-то есть. Не знаю, как на других, но на меня исключительно действует «черная кош­ка». Стопроцентная гарантия. Специально проверяла. Дохлый номер. В магазине сделается учет, билеты в кино кончатся перед носом и т. д. и т. п.

Вот в сны не верю. Ерунда это. А Иринка верит. Ей недавно при­снился сон, что парень из ее группы сбрил усы. Приходит она в институт, смотрит, а он действительно сбрил. Смеху было! Еще бы: вещий сон про усы!

А Влад исчез куда-то. В городе я его тоже не встречаю. Куда он делся? Мне так хочется видеть его! Хоть бы издали! Иногда мне ка­жется, я сойду с ума от счастья, если увижу его. Господи, ну почему у меня все «не как у людей»? Другие девчонки спокойно дружат со свои­ми ребятами, ходят в кино, в кафе. А я? У меня все всегда идет наперекосяк.

19 января.

Я виделась с Ним, была у Него, и мы — ох! — целовались.

КАК Я СЧАСТЛИВА!!!

А получилось все так неожиданно! Я уже совсем перестала ждать, как вдруг он позвонил. Взял и позвонил прямо на работу. Трубку сняла Елизавета Петровна, моя шефиня, что-то переспросила и передала мне. Я очень удивилась, ведь на работу мне никто никогда не звонит. Поэто­му вначале не могла понять, с кем говорю. Но когда поняла...

Итак, я беру из рук Елизаветы Петровны трубку и слышу:

— Как дела, Леночка?

— Нормально... — Голос такой знакомый. А чей — не пойму!

На другом конце провода раздался смех.

— У тебя короткая память, малышка!

Малышка... Он!

Я почувствовала, что ноги меня не держат, и тихо уселась прямо на стол Елизаветы Петровны. В общем, мы договорились встретиться в 5.30 на автобусной остановке возле института.

Позвонил он в три, так что до встречи оставалось еще два с половиной часа. Можно было спокойно работать по меньшей мере час, но... ка­кая уж там работа! Я сидела за своим проклятым столом, делала вид, что считаю, и у меня все валилось из рук.

В полпятого я не выдержала пытки временем, аккуратно сложила бумаги на своем столе, сказала:

— Я сейчас, — и сбежала в туалет приводить себя в порядок.

Пока накрасила глаза — думала рехнусь: руки дрожали противной дрожью, и я ничего, ничего не могла с этим поделать. В результате тушь попала в глаз, и пришлось его промывать. Наконец, кое-как сладив с глазами, я принялась за прическу. Когда опомнилась — стрелки пока­зывали 5.30. Я взвыла и бросилась в свою комнату. Там, схватив сумоч­ку и выбегая вон, только успела крикнуть Елизавете Петровне: «До свидания!»

Он стоял на автобусной остановке, на голову возвышаясь надо все­ми. Я почувствовала в ногах противную слабость и прислонилась к сте­ке. Сердце забилось сильными неровными толчками, и мне вдруг страшно, невероятно захотелось очутиться как можно дальше отсюда. Я даже оттолкнулась от стены, повинуясь внезапному порыву, но в этот миг Влад обернулся и заметил меня. Он обрадованно замахал рукой, и я быстро ответила ему, не понимая уже, как даже могло возникнуть подобное желание.

Он взял меня под руку, и мы пошли. Смеркалось. Небо накрыло го­род голубой хрустальной чашей, прозрачной и холодной. Отдельными ледяными огнями горели самые яркие звезды. Пока мы шли, сумерки сменились ночью, а небо сделалось черным и звездным.

Я первая нарушила затянувшееся молчание и спросила, куда же мы идем. Влад остановился и, подумав, предложил:

— Давай ко мне. Здесь рядом. Чаю попьем.

Я резко отодвинулась от него и попыталась заглянуть в глаза, но уже сделалось совсем темно, и вместо глаз зияли черные провалы. Я по­чувствовала, что он улыбается.

— Ты боишься?

— Не знаю, возможно...

— Глупенькая, у меня же мама дома. Идем, я познакомлю вас.

Он взял меня под руку, и мы быстро пошли. Я плохо ориентируюсь в темноте, и мне казалось, что мы с Владом плутаем по какому-то незна­комому городу. Он молчал — я тоже. Вскоре мы очутились возле не­большого двухэтажного дома. Над подъездом горела тусклая лампочка, в свете которой стены дома выглядели ярко-розовыми.

Мы поднялись на второй этаж, и Влад, достав из кармана ключ, принялся возиться с замком. У меня началась нервная дрожь, даже зу­бы стучали. Наконец он отворил дверь и пропустил меня вперед. В при­хожей было темно и пахло кошкой. Он быстро зажег свет и помог мне раздеться. Разделся сам, и мы прошли к нему. Из другой комнаты доносились крики и выстрелы. «Новый детектив по телеку»,— мелькнуло в уме. Дальше по коридору, очевидно, находились кухня и все остальное.

Он вышел в кухню поставить чай. А я тем временем осмотрелась. Небольшая квадратная комната чем-то напоминала клетку. Вещей было мало: тахта, торшер со столиком, несколько книжных полок и шифоньер. Тахту застилал красивый ковер, который свешивался со стены. Да еще журнальный столик там, за креслом.

Изучение комнаты отвлекло мое внимание, и я совершенно успокои­лась. Более того, у меня появилось странное ощущение, что когда-то в прошлом я уже бывала в этой комнате, а сейчас просто припоминаю виденное.

Осторожно ступая, вошел Влад. В каждой руке — по чашке с чаем. Стараясь не расплескать, поставил их на журнальный столик. Потом взял второе кресло и поставил напротив моего. Склонив голову на пле­чо, посмотрел. Чашки со столика передал мне, а сам столик поднял и по­ставил между креслами. Я поставила чай на столик, а Влад вышел в кухню за печеньем.