Трудно сказать, сколько времени прошло между уходом Влада и его появлением. Возможно, три минуты, возможно, полчаса. Я почувствова­ла только легкое движение воздуха и с трудом отвела взгляд от бешено­го круга: передо мной стоял Влад с двумя длинными стаканами, из кото­рых торчали соломинки. Один протянул мне, другой оставил себе. Зачем-то прошелся по комнате, потом сел на диван и начал расска­зывать о Таллине. Я тихонько потягивала коктейль через соломинку и смотрела на него. Он говорил с увлечением; описывал город, людей, море. Будь это в другом месте и находись я в другом состоянии, навер­ное, получила бы истинное удовольствие, но... что-то сегодня было не так. Что-то было неправильным со мной или с ним. Я внимательно вслу­шивалась в его речь, но, тем не менее, почти не понимала ее. Я слы­шала только Его Голос, который звучал то громче, то тише, то ниже, то выше.

Это был красивый звучный голос, в котором изредка проскальзы­вали вкрадчивые интонации. Он проникал в мою душу и затрагивал там тайные струны, которые начинали петь в унисон с ним. И я замирала, прислушиваясь к этим чудесным звукам, не понимая и пугаясь того, что происходило во мне.

Кроме нас, в квартире не было никого. Я поняла это, едва мы вошли. И, странно, это оставило меня равнодушной; завороженная зву­ками его голоса, я сидела на диване, пристально вглядываясь в Него, говорившего.

Что он говорил, не имело ни малейшего значения. Важно было другое: понять, как, каким образом человек этот сделался для меня дороже жизни, дороже всего, что было, всего, что будет.

И вдруг пауза, и с упреком:

— Да ты совсем не слушаешь! — он заглянул мне в глаза.

Голова у меня закружилась, и я поплыла-поплыла куда-то, но, ста­раясь сохранить внешнее спокойствие, слегка откинулась назад и сму­щенно отвела глаза в сторону. Он легко поднялся с дивана, но, кажется, не успел сделать и шага, как я одним прыжком очутилась возле окна и широко распахнула его.

— Еще шаг — и я закричу! — От волнения голос мой прервался. А он рассмеялся. По-настоящему рассмеялся, искренне и заразительно. Потом вернулся и молча уселся на диван. Сидел так несколько секунд, спокойно, не двигаясь, и изучал меня. Потом вдруг тихо и ласково произнес:

— Ну будет, иди сюда...

Я в замешательстве уставилась на него. А он повторил еще раз, нетерпеливей и настойчивей:

— Ну, иди же!

И я, как во сне, подошла к нему и села рядом. Он взял мою руку и поцеловал ладошку. Потом лицо его вплотную приблизилось к моему, и глаза его заслонили собой весь мир. Голова моя слегка закружилась, и я закрыла глаза. Все исчезло. Только его горячие губы на лице, гу­бах, шее.

Мы лежали рядом, и я гладила его волосы, брови, проводила паль­цем по губам. Никогда до этого момента не представляла я себе, что существует осязательная память. Но сейчас потребность запомнить, за­печатлеть, поглотить Его целиком, таким, каков он есть, пробудила ее к жизни. И пальцы почти независимо от моей воли тихонько ласкали, гла­дили, ощупывали его тело.

А он говорил, говорил, не переставая, медленным расслабленным голосом, что впервые встретил такую чудесную девушку, как я, что для него я — лучшая в мире, что он, наверное, влюблен в меня.

Я нуждалась в его словах. Я наслаждалась ими как музыкой. Они давали силы пережить те неприятные минуты, которые мне хотелось как можно скорее забыть. Но... что же делать? Все это было и надолго оста­нется в памяти;

Сколько времени провела я у него? Час? Два? Не знаю. Пора было идти домой. Я встала и оделась. Влад принес из кухни холодные запо­тевшие бутылки молока. Я поставила их в сумку и отправилась домой. Он хотел проводить меня, но я отказалась. Мне нужно было остаться одной.

Я шла и думала, что сегодня, наконец, произошло то, чего я так ждала и боялась. Произошло как-то быстро, случайно, между прочим. Хотелось бы мне повернуть время вспять до того момента, как я вышла из магазина? Пожалуй, нет. Просто раньше все это представлялось мне совсем иначе. Лучше, красивее, что ли? Я чувствовала глубокое смяте­ние и сумасшедшую радость. Мне казалось, что я прикоснулась к чему-то грязному и непонятному, но одновременно прекрасному и значи­тельному.

Дома попытались узнать, где я моталась столько времени. Я что-то ответила. Боясь растерять хотя бы крупицу себя, вихрем пронеслась в свою комнату, сунув кому-то в руки молоко. Заперлась изнутри, упала на диван и зарылась носом в подушку. Все случившееся вдруг так от­четливо всплыло в памяти, что я вцепилась зубами в край подушки и застонала. Я знала, что люблю Влада, и не отказывалась от происшед­шего, но сейчас, впервые за все время, мне в голову пришла простая мысль: «А что, если я забеременею?» Эта мысль привела меня в ужас, и на коже выступил холодный липкий пот. Я села на диване. Слез не было. Наоборот, глаза были сухие и горячие.

«Что же делать? Ведь непременно нужно делать что-то... — пры­гала в мозгу лихорадочная мысль. — Единственный выход — все расска­зать кому-то. И этот «кто-то» — несомненно Иринка». Я выбежала из дому.

Иринка открыла мне дверь и сразу поняла, что случилось нечто «из ряда вон». Я даже не стала раздеваться, только сказала ей:

— Идем в парк! — Через три минуты она уже была готова, а еще через пять мы тряслись в расхлябанном автобусе.

Мы бродили до вечера, и я рассказала ей все-все. Она долго молча­ла, а потом заявила, что я — сумасшедшая, но что она всегда ждала от меня чего-нибудь подобного, какой-нибудь грандиозной глупости.

— Хотя... Ведь ты любишь его. Так что, если подумать — получает­ся... А, черт знает что получается! И вообще, может быть, так все и должно быть?

Мне от ее слов сделалось как-то не по себе. Она словно оправдыва­ла меня, тогда как я не чувствовала себя виноватой ни в чем. Она прово­дила сейчас четкую грань между собой и мной. Я перестала быть для нее той, прежней, Аленкой.

Стемнело. На эстраде заиграл оркестр. Мы сидели на нашей любимой скамейке. Не знаю, о чем думала Иринка. Я же глядела в не­бо, которое виднелось сквозь черный узор листьев.

В одном из промежутков горела яркая голубая звезда. Я вглядыва­лась в нее, такую далекую и прекрасную, и мне казалось, что она взи­рает на меня с презрением. Ей ли — самому совершенству — постиг­нуть нашу земную суету? И мне вдруг мучительно захотелось стать звездой. Холодной и сверкающей.

И я стала Звездой. И я взирала из безмерных глубин Космоса на маленькую уютную планетку. И я видела и-леса-и-реки-и-людей. И тепло человеческих отношений возбуждало во мне зависть. И я захо­тела стать человеком. Стать девушкой, которая сидит на скамейке в пар­ке и смотрит в небо. И тут мне стало до слез себя жаль. Я разревелась. Иринка, словно очнувшись ото сна, встрепенулась и начала успокаивать меня. Потом заплакала сама. Так мы с ней сидели на скамейке, при­жавшись друг к другу, и ревели в голос.

Май 21.

Целый месяц ничего не записывала. Все какие-то мелкие события, о которых и говорить-то не стоит. С Владом встречались два раза: 28 апре­ля и 11 мая. Говорил, нет времени, потому что 15 мая в Одессе ответ­ственные соревнования, на которых выступают его ребята. Двенадцато­го они уехали и вернутся только в конце месяца.

28-го мы с ним были в кино; 11-го — гуляли в парке. Он вел себя так, словно между нами не произошло ровным счетом ничего. Я стара­тельно делала вид, что мне все безразлично, хотя мне было обидно. Ведь я-то его люблю!

По-моему, я не записала раньше, что подарок из Таллина он дей­ствительно привез. Купил туфли 27-го размера. Вот смешной! Жаль, что они совершенно не подходят: хлябают на ногах, как галоши. Ведь мой размер —23,5. А туфли — просто чудо! Когда я сказала, что они мне большие, он, кажется, здорово огорчился.

На работе все нормально. Большего не скажешь. Я подружилась там с девочкой. Нина старше меня на два года и умнее. Осенью она бу­дет поступать в наш институт, и я, наверное, тоже. Она твердо решила хорошо сдать экзамены и уже начала готовиться. Я пока еще ничего не делаю. В начале июня уволюсь с работы, тогда начну заниматься. Рабо­тать и учиться одновременно я не могу, терпения не хватает.

Что еще? Жду возвращения Влада. Он говорил, что у него летом всегда много свободного времени, и мы будем проводить его вместе. Скорей бы он приехал, а то я совсем извелась!

2 июня.

Он приехал!

Вчера звонил мне на работу. Я так обрадовалась, услышав его го­лос.

— Это лаборатория? — спросил он как-то неуверенно.

— Лаборатория на проводе, — ответила я суперофициальным тоном.

— Девушка, будьте добры Леночку.

— А у нас такой нет... — сообщила я, давясь от смеха.

— Как нет?

— Нет — и все!

— Может быть, вы просто ее не знаете?

— Я работаю здесь 7 лет и знаю каждую собаку, — возразила я, но тут уж не выдержала и расхохоталась.

— Елена?

— Кто же еще?

Потом он уверял, что узнал мой голос сразу, но... что-то я не очень поверила.

Мы договорились встретиться на пляже у водной станции в 18.00. Правда, я искренне надеялась попасть туда гораздо раньше, потому что моя шефиня часто отпускает меня (летом совсем мало работы).

В полчетвертого я начала вертеться на стуле, тяжело вздыхать, с шумом перекладывать с места на место карандаши, в общем, всяче­ски старалась обратить на себя ее внимание. Елизавета Петровна под­няла глаза от бумаг, задумчиво посмотрела на меня и произнесла маги­ческие слова:

— Ну, ладно, исчезай! Только через черный ход и по-быстрому, — и опять уткнулась в бумаги. Я не заставила себя ждать и в мгновение ока очутилась на улице.

Дома был один Сережа. У него началась сессия, и он корпит над конспектами.

А с Верочкой, между прочим, они поссорились. И теперь Сергей кор­чит из себя великомученика. Что именно между ними произошло, не знаю. По обрывкам поступивших сведений виноват парень, которому понравилась Вера. Не то чтобы виноват, но из-за него все получилось.