Они были на вечере, и этот парень постоянно приглашал Веру. Только и всего. Сережка вначале не танцевал. Просто сидел и кидал в их сторону косые взгляды, а потом тоже начал танцевать с какой-то де­вицей. Из не особенно достоверного источника следует, что он с ней це­ловался на лестнице, и на них наткнулась Вера.

Представляю, как ее это задело! Ну, очевидно, она высказала на его счет все, что думала. А язык у нее — как бритва.

Сережка очень переживает. Мне даже жаль его, хотя во всем вино­ват он. Я совершенно солидарна с Верочкой. С какой стати ей терпеть подобные «штучки»? Мужчины слишком привыкли к женской снисходи­тельности. Настоящий мужчина всегда уступит женщине, даже если она не права.

В этом смысле мои мальчики — настоящие мужчины. Славик умни­ца и такой внимательный всегда. А Влад? Конечно, тоже. Всегда пропу­стит вперед, подаст руку, подарит цветы. Да и как иначе?! Ведь жен­щина — самое прекрасное создание на земле.

По отношению к женщинам брат мой — рыцарь, просто на него «нашло», как выражаются у нас дома. Впрочем, он все осознает и не­пременно помирится с ней. Я думаю, что ему полезно помучиться, пото­му что мне хочется знать, насколько соответствует истине его любимая фраза «Страдания — гимнастика души». По-моему, слишком жестоко, но пусть испытает это на себе.

Так вот. Сережка открыл мне дверь и с мрачной физиономией уда­лился к себе. Я быстренько поела, сунула в сумку старое покрывало и книжку и поехала на пляж.

Что творилось на пляже! По-моему, там был весь город, иначе труд­но себе представить, откуда там взялось столько народу. Я расстелила свое покрывало и устроилась на нем. Солнце сейчас же накинулось на мою бедную спину, и, продержавшись пять минут, я сдалась и полезла в воду.

Вода — моя стихия. Мама всегда смеется, говорит, что когда меня создавали на небе, то по ошибке наградили душой дельфина. Сегодня, как обычно, попав в воду, я забыла о времени.

Ныряла, плескалась, каталась на какой-то коряге, одним словом, блаженствовала. Потом подошли знакомые ребята, откуда-то появился водяной мяч, и, в конце концов, мы подняли гвалт на весь пляж. Влада я увидела в тот момент, когда меня топили двое Витек, и от неожиданности я погрузилась в воду. Ребята перепугались, вытащили меня: «Ты что, с ума сошла?»

— Ша, мальчики, я ухожу!

Они попробовали было возмутиться, но я уже выскочила на берег и шла навстречу Владу.

Он слегка остолбенел, потому что вид у меня был весьма «утоплен­ный». Я подхожу к нему вплотную, он улыбается, протягивает мне руку, и в то же самое время его оценивающий взгляд изучает мое тело. От этого взгляда мне вначале делается не по себе, а потом я начинаю злеть.

Я повернулась и пошла к тому месту, где лежала моя одежда. Я шла как по льду. Мне казалось, что все люди, мимо которых я прохо­дила, смотрят только на меня и говорят обо мне. Ведь я была с Сычо­вым!

Ни разу не обернувшись, я подошла к своему покрывалу, достала полотенце и вытерлась досуха. Потом распустила волосы — пусть сох­нут — и надела очки от солнца. Я ждала, когда подойдет он, потому что хоть и шла, не оглядываясь, но всей кожей ощущала за спиной его при­сутствие. Знала, чувствовала, что он идет за мной следом со своей полу­улыбочкой на лице. И внезапная необъяснимая ярость захлестнула меня. Я села на подстилку и уставилась на реку. Подошел Влад — я в его сторону и не смотрела. Он разделся и как ни в чем не бывало устро­ился рядом со мной. Я молча встала, схватила край подстилки и начала тащить из-под него. Тут он впервые внимательно взглянул в мое лицо, потом деликатно взял мои запястья — и я без звука очутилась рядом.

Вся моя злоба вылилась в горячие слезы. Они бежали, бежали, и я ничего не могла поделать с собой. Владик как-то почувствовал это или увидел слезы, бегущие из-под очков? Он пододвинулся ко мне и, крепко обняв за плечи, начал тихонько раскачиваться, напевая колыбельную песню. Я уткнулась в его плечо и отчаянно всхлипывала, потому что уже не могла остановиться. Наконец, ему, по-видимому, надоело изображать из себя доброго дядюшку, и он достал из кармана аккуратно сложен­ных брюк носовой платок. Потом снял с меня очки и заглянул в глаза:

— Ну что ты, маленькая? Тебя кто-нибудь обидел?

Я отрицательно покачала головой. Тогда он вытер мои глаза и заставил высморкаться. У меня получился такой трубный звук, что я не выдержала и рассмеялась.

— Все? — спросил Влад.

— Все, — сквозь слезы улыбнулась я.

— Великолепно! — кивнул он головой. — Тебе здесь не надоело? Слишком много шума. И вообще... — Он неопределенно помахал в возду­хе рукой.

Мы пошли вдоль берега реки, удаляясь от пляжа все больше и боль­ше. Время летело незаметно, и вскоре мы оказались в полосе дачных до­миков. Неожиданно Влад свернул к одному из них, совсем крохотному, с яркими расписными ставенками и непропорционально высокой темно-зеленой крышей. Домик был едва заметен среди запущенного, густо за­росшего кустами участка.

Я повернула за ним, про себя удивившись тому, что у него есть сад. Хотя почему бы Владу не иметь его? Как раз в этот момент он обернул­ся и сказал, что редко бывает здесь. И, словно в подтверждение его слов, калитка распахнулась с жалобным скрипом. По заросшей тропинке мы подошли к домику. Вблизи он понравился мне больше, потому что на­поминал сказочный розово-кремовый домик-пряник. Влад поднялся на резное крылечко и, открыв дверь, жестом пригласил меня внутрь.

Я взбежала на крыльцо и, нырнув в полумрак, оказалась в неболь­шой квадратной комнатке. В центре ее стоял древний стол, возле кото­рого ютились два полуживых табурета. Кроме того, в комнате находилась еще старая железная койка, которая сиротливо жалась к стене. Она была застелена одеялом. Раньше одеяло, вероятно, было бордовым, но со временем выцвело и приобрело совершенно непонятный бурый оттенок. Я подошла к столу и осторожно присела на табурет. Влад по­дошел к койке и, нагнувшись, извлек из-под нее портфель. Поставил его на свободный табурет и достал оттуда бутылку сухого вина, которую водрузил посредине стола. Потом перевернул портфель, и на стол хлы­нул разноцветный конфетный дождь. От неожиданности я отпрянула, и табурет подо мной подозрительно скрипнул. Влад же, швырнув порт­фель под койку, возвышался над горкой конфет с видом довольного фо­кусника.

Я засмеялась и захлопала в ладоши, а он сел и с серьезным, даже важным видом спросил:

— Что за это полагается, леди?

Я долго перебирала в уме варианты того, что могло бы полагаться «за это», но ничего путного придумать не смогла. Наконец, Владу на­доели мои умственные усилия, и он печально воскликнул:

— Увы, сеньора, вы страшно недогадливы! А полагается за это всего лишь поцелуй. — Он со вздохом ткнул пальцем в правую щеку, — сюда, пожалуйста!

Я хотела было обидеться, но что-то удержало меня. Осторожно под­нявшись, я едва не на цыпочках обошла стол и тихонько коснулась губа­ми его щеки. Глаза наши встретились, и у меня перехватило дыхание. Я поняла, что пропала. Но все же усилием воли отвела взгляд и верну­лась на свой табурет.

Сидела, опустив голову, а перед мысленным взором сияли ЕГО ГЛАЗА. Это были глаза человека, который внезапно, как завоеватель, вторгся в меня и, почти не встречая сопротивления, захватил в плен мои помыслы, чувства — мою Душу.

Пусть для него я — всего лишь игрушка! Хорошенькая пластмас­совая куколка с зелеными глазами. Что ж! Я согласна на это, и я не по­верну назад. Но... неужели это и есть ЛЮБОВЬ?

Потом мы сидели рядом и пили теплое вино. Было жарко. Голова слегка кружилась, и было хорошо. Через распахнутые окна из садика доносилось щебетанье птиц. Иногда врывался легкий порыв прохлад­ного ветерка, но тут же терял силы и умирал. Толстый полосатый шмель с низким жужжаньем влетел в окно и некоторое время кружил по ком­нате. После того, как он вылетел, у меня в ушах еще долго стоял этот низкий плотный звук.

Влад допил вино, потом встал, потянулся и улегся на кровать. Я си­дела возле окна и смотрела на него. Потом он позвал меня, и я легла рядом. И мы целовались-целовались-целовались... И он говорил, что ему хорошо со мной, что я красивая, и, может быть, он полюбит меня. Вдруг он слегка отстранился и спросил:

— А ты меня любишь?

Я закивала головой и прижалась к нему.

— Знаешь, Влад, я так люблю тебя, что иногда мне страшно де­лается... — Я приподнялась на локтях и заглянула в его глаза. Выраже­ние мягкой расслабленности удивило меня.

— За что же можно меня любить? — вслух размышлял он. И за­молчал, словно перебирая в уме свои достоинства и недостатки.

— Не знаю, Владик, — вздохнула я и поцеловала его в губы. Он, будто проснувшись, схватил меня и начал неистово целовать. Потом было то же, что было двадцать седьмого.

Мы уходили в полной темноте. Влад запер дверь, сбежал с крыльца, и мы быстро пошли обратно. Он обнял меня за плечи крепко-крепко и не отпускал всю дорогу. Я шла и думала, что я сейчас самый счастливый человек на Земле. А что будет потом — пусть будет, и нечего об этом думать. Мы расстались у моего подъезда. Я попрощалась с ним и побе­жала домой. Господи, ну что ему стоит полюбить меня?!

4 июня.

С этим Владом я совершенно свихнулась. Стоит ему поманить меня пальцем — и я готова бежать за ним куда угодно. Неужели это и есть Любовь?! Глупость какая. Нет, Любовь не глупость. А вот я — бесспор­но глупа.

Завтра мы едем в лес. Вдвоем с Владом. Само собой — родители не догадываются об этом. Знаешь, дневник, я очень уважаю своих роди­телей. Они многое понимают, но... мои отношения с Владом — это только мое. И я не хочу, чтобы об этом знал кто-то еще. А родители, они считают, что я еще маленькая. Поэтому думать о любви вообще мне дозволено, а вот любить — пока нет!

Каких усилий стоило мне разрешение поехать с ночевкой в лес, знаю только я. Ну и Светка, потому что без ее помощи я не смогла обойтись. В конечном итоге, меня отпустили, но с бо-о-ольшим скрипом и кучей наставлений. А случилось всё так просто и неожиданно, как только и должны случаться самые невероятные вещи.