Днем позвонил Влад и предложил в субботу поехать с ним на при­роду. У него будет машина, и мы сможем съездить в одно чудесное местечко. Если я захочу, конечно.

Хотела ли я?! Об этом можно было не спрашивать. Дело было в том, отпустят ли меня? О двух днях было бесполезно даже заикаться, но вот один? Я сказала, что спрошу дома и вечером позвоню ему.

После этого разговора я старательно делала вид, что работаю, тогда как в голове моей на разные лады крутилась одна-единственная мысль: «Под каким предлогом будет удобнее всего удрать из дому?»

В конце концов, я не придумала ничего лучшего, как позвонить Светке. И мы с ней договорились встретиться в 6 часов возле универ­мага.

В конечном итоге все обошлось благополучно: меня отпустили. Сей­час дома сижу я одна. Родители вместе с Сережкой ушли в кино на «Ромео и Джульетту». На меня тоже взяли билет, но я не пошла. Ска­зала, что голова болит и «все такое». Мама пощупала мой лоб, дала какую-то таблетку и велела лечь. Я сделала вид, что глотаю таблетку, и незаметно сунула ее под язык. Потом ушла в свою комнату, выплюну­ла таблетку и легла.

Мне хотелось посмотреть этот фильм с Владом, поэтому я не пошла. И еще — мне нужно побыть одной. Посидеть, свернувшись клубком, в своем кресле. Насладиться тишиной и немного пожалеть себя.

7 июня.

Поездка на природу с «одноклассниками», которую я выклянчила со Светкиной помощью, окончилась для меня достаточно плачевно.

Вернулась я шестого вечером и сразу отправилась в ванную отмы­ваться. Попав в теплую ласковую воду, я едва не заснула, но меня вытащили оттуда и посадили за стол.

Как обычно по воскресеньям мы обедали в столовой. Подавал пап­ка, потому что была его очередь готовить. Увидев перед собой множе­ство вкусных вещей, я ощутила зверский голод и с удовольствием нача­ла есть.

Папка с мамой расспрашивали о подробностях поездки. Понрави­лось ли мне? Куда мы ездили? Сколько нас было и т.д. и т.п. Я ела, уставившись в тарелку, и с набитым ртом мычала в ответ что-то не­членораздельное. Однако становилось понятным, что ездили мы не очень далеко, что было нас 12 человек и что мне, в общем-то, понрави­лось.

Около девяти вечера мы откушали, и на меня сразу навалилась страшная усталость. Я поблагодарила папку, пожелала всем «спокой­ной ночи» и отправилась спать. Пока я стелила постель, я буквально умирала от непреодолимого желания заснуть, но стоило мне донести голову до подушки и накрыться одеялом, как сон куда-то отступил. И мной овладело приятное состояние полусна-полубодрствования.

Отяжелевшее, словно придавленное к дивану тело жаждало покоя, но спасительный сон не шел. Наоборот, взвинченная мысль казалась ясной и четкой, как никогда. Одна за другой всплывали перед моим мысленным взором картины поездки. Мельчайшие подробности и самые незначительные детали вдруг выступали на первый план, обретая глуби­ну и значительность. Память моя, душа, тело не хотели расставаться с прошедшими сутками, может быть, самыми счастливыми в жизни. Но где-то внутри зародилось щемящее чувство потери, которое усиливалось тем больше, чем дальше разматывался клубок воспоминаний. Влад, его лицо — весь ОН ускользал от меня, растворяясь в холодной, зимней дымке. И я испытывала смертельную тоску и дикий страх, что вот сей­час, сию секунду, он исчезнет совсем, уйдет в никуда. Это чувство стано­вилось все сильнее и сильнее. Наконец, мной овладел настоящий ужас, перед которым были бессильны любые доводы рассудка. И я, вцепив­шись зубами в край подушки, чтобы не закричать, вдруг зарыдала в голос.

Я пыталась остановиться, но... в общем, со мной сделалась самая настоящая истерика. Чем больше усилий прилагала я, чтобы сдержать­ся, тем громче становились рыдания. Все же у меня хватило ума сунуть голову под подушку, чтобы заглушить плач. Но было уже поздно. В ком­нату быстро вошла мама и включила свет.

Наверное, она испугалась, увидев свое дитя в таком состоянии, хотя виду не подала. Сходила в кухню и принесла мокрое полотенце. Потом извлекла меня из-под подушки и обтерла лицо. Рыдания прекра­тились, уступив место судорожным всхлипываниям. Воспользовавшись этим, мама напоила меня валерьянкой и поставила градусник. Тридцать восемь и пять! Диагноз ясен: перекупалась.

Мама принесла сто штук разных таблеток и заставила меня прогло­тить их. Озноб продолжался, даже зубы стучали. Она укрыла меня еще одним одеялом, потом зажгла бра и устроилась в кресле рядом с дива­ном. От ее присутствия мне как-то сразу стало покойно и хорошо. Я пригрелась и незаметно уснула.

Красота! Целых три дня буду дома. А голова болит... Черт! Сколько надо записать — и не могу! Просто раскалывается, проклятая. Пойду, лягу.

8 июня, 10 часов вечера.

В ту субботу мы с Владом договорились встретиться в одиннадцать часов утра. Он должен был ждать меня за углом нашего дома. Проснув­шись утром и с наслаждением потягиваясь в мягкой постели, я нечаянно взглянула на часы — и обомлела. Стрелки стояли на 10.30.

ПРОСПАЛА! Как сумасшедшая скатилась я с дивана и ринулась в ванную. Умывание — 5 мин., прическа — 5 мин. Сколько времени? Господи, оно не бежит, а проваливается куда-то! На часах одиннадцать, а еще нужно собрать продукты. Я едва не застонала, но в этот момент подоспела помощь в лице моей дорогой мамочки. Критическим взором окинув мой взмыленный вид, она торжественно открыла холодильник и извлекла на свет божий здоровенный пакет:

— Здесь на троих на сутки. Лимонад возьмешь по дороге. Беги!

Я поцеловала ее в щеку и выскочила в коридор.

Скорее-скорее!.. Только бы не уехал!

Я с грохотом скатилась по лестнице.

Когда заворачивала за угол, сердце на миг зашлось: «Вдруг уехал?»

Остановившись на бегу, набрала полную грудь воздуха — и шагнула за поворот.

— Здесь.

В двадцати метрах от меня стоял новенький голубой «Москвич», за рулем которого восседал Влад с презлющей физиономией.

Я подбежала к машине. Он даже не обернулся на моё облегченное «У-ф-ф!». И не успела я влезть и захлопнуть дверцу, как машина рвану­лась с места. От неожиданности я тихо вскрикнула и вцепилась в сиде­нье. Дверца распахнулась. Я с трудом поймала ее и захлопнула уже на полном ходу. Потом откинулась на спинку сиденья и уставилась на доро­гу. Точнее, сделала вид, что смотрю на дорогу. На самом же деле краем глаза наблюдала за Ним. Он мрачно изображал из себя каменного идола.

«Подумаешь, заставили ждать пятнадцать минут! Есть на что оби­жаться!» — решила я про себя и, состроив скорбную мину, стала по-на­стоящему смотреть в окно. Настроение было великолепное. Меня пере­полняло радостное ожидание чего-то необыкновенного и чудесного. Мы уже выехали за город и неслись по шоссе. Вдоль шоссе наперегонки с машиной бежали деревья; за деревьями то появлялись, то исчезали поля. Дорога стремительно летела в бесконечность.

А над землей опрокинулось сапфировое небо, выцветшее по краям и густо-синее вверху. Струящиеся с небосвода потоки солнечных лучей наполняли мир красками. У самого горизонта на дороге лежало много­слойное кучевое облако. Или дорога взбегала на холм?

Я стала представлять себе, что вот сейчас мы достигнем этого свер­кающего величественного облака и попадем в клубящийся молочный мир, пронизанный золотистым светом. Минуем его и — окажемся на Небе.

Наш добрый голубой «Москвич» покатится по сияющей лазурной до­роге, и если выглянуть в окно, то внизу можно будет разглядеть крошеч­ные фигурки людей и сочные изумрудные многоугольники полей.

Я закрыла глаза и стала ждать, когда мы въедем в облако. Грезы мои прервал голос Влада. Он не выдержал долгого молчания и поинтере­совался, чему это я так блаженно улыбаюсь. Не поднимая век, я описала голубую дорогу в небо, и большое облако, и нашу машину. Он рассмеял­ся, и смех его показался мне нежным и слегка грустным.

— Голубая дорога в небо... — медленно, словно вслушиваясь в зву­чание каждого слова, произнес он. — Замечательно! Голубая дорога в не­бо... — Он помолчал. 3атем вновь обратился ко мне, но уже совсем дру­гим тоном, слегка насмешливым и более обыденным: — Почему ты не спросишь, куда мы едем?

— Мне безразлично, — я запнулась, а затем продолжала, отвернув­шись к окну: — Лишь бы ты был рядом.

Он покачал головой.

— И за что ты любишь меня, малышка? — Он быстро глянул в мою сторону. Потом воцарилось молчание. Только свист рассекаемого возду­ха да редкие встречные машины.

Потом мы свернули на укатанную лесную дорогу и некоторое время ехали по ней. Затем нырнули на какую-то заросшую травой просеку и с трудом взобрались на песчаный пригорок. Впереди блеснула вода, и машина, радостно фыркнув, покатилась вниз.

Я поняла, что мы у цели, и едва машина притормозила, распахнула дверцу и выпрыгнула на землю. Влад тоже вышел и осматривался, по­дыскивая место для стоянки. Потом снова сел за руль и поставил маши­ну возле густых зарослей молодых сосенок.

Мы находились на лесной поляне, одна сторона которой переходила в речной берег. На берегу возвышалась огромная черная мельница: сруб сложен из громадных потемневших от времени бревен. От мельницы на воду ложилась тяжелая резкая тень. Сколько веков простояла она? Два? Четыре?

Речка в этом месте делала крутой поворот, так что мы очутились словно бы на полуострове. Выше по течению сохранились остатки запру­ды. Вода с громким журчаньем неслась сквозь нее, образуя маленькие пенные водоворотики. Нещадно палило солнце. Шумел лес. Сзади, не­слышно — потому что песок — Влад и положил руки мне на плечи: — Что притихла?

— Знаешь, у меня странное ощущение: словно я уже бывала здесь раньше. Заброшенная мельница, плакучие ивы над омутом — я помню, понимаешь, помню все это. И в то же время знаю, что вижу впервые. Отчего так?