А перед глазами — Он. И мысли ищут, ищут спасительную лазейку.

«Вдруг Дед ошибся? Ведь бывает же так! Уезжает вовсе не Влад, а кто-то другой. Зачем ему уезжать? Здесь работа, все его знают и уважа­ют. И мать здесь. Нет, Дед спутал».

Я немного успокоилась. Завтра позвоню и все узнаю.

Дрожь прекратилась. Я вытянулась на диване и стала представлять себе Влада. От его воображаемого присутствия мне сделалось покойно и уютно, и я незаметно задремала. Во сне я говорила с ним по телефону, и он смеялся над моими «фантазиями».

17 июня.

Весь сегодняшний день и вечер звонила Владу. Трубку так никто и не взял. Но я должна поговорить с ним. Мне это совершенно, совершен­но необходимо. Неужели то, что сказал Дед, правда?

19 июня.

Сегодня первый день моей свободы (вчера уволилась). Начала го­товиться к вступительным экзаменам. Мама с папой уехали в дом отды­ха «Белоярское». У Сережи практика, и его целыми днями нет дома.

Сижу одна-одинешенька. На столе — раскрытый учебник по мате­матике. Куда деваться? Раз решила поступать, нужно хорошо подгото­виться, иначе может получиться как в прошлом году. Пытаюсь сосредо­точиться, но, увы, наука нейдет в голову. Мысли все время возвра­щаются к Владу. Пойду-ка позвоню ему еще раз!

20 июня.

Двадцать третьего уезжаю с Владом в Иркутск!!!

Это настолько невероятно, что просто не укладывается в голове. Я и Влад — в Иркутск...

Нет, лучше по порядку.

Семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого я звонила ему с утра до ночи. И только сегодня, двадцатого, он наконец-то соизволил взять трубку. Мой голос его весьма обрадовал, и он сразу спросил, где это я пропадаю? Вот тебе и на! Оказывается, пропадаю я, а не он. В об­щем, мы договорились встретиться в семь возле универмага.

Я подавленно молчала, не зная, с чего начать разговор. Влад же, наоборот, пребывал в прекрасном расположении духа и сыпал острота­ми. Я пыталась улыбаться в ответ, но это выходило так натянуто и так неестественно, что, наконец, даже он заметил фальшь и умолк.

Вот сейчас я его спрошу. Сейчас. С-е-й-ч-а-с... Во рту пересохло, ладони сделались влажными. Я сглотнула слюну, но это почти не по­могло: язык, сухой и шершавый, как терка, плохо повиновался.

— Три дня назад на улице я встретила Деда, — начала я, не глядя на него, — он говорил, что ты уезжаешь. Это... правда?

Невыносимо долгая пауза.

— Правда. — Короткий ответ, словно выстрел. Вот и все.

Сердце обрывается, замирает на мгновение и начинает бешено ко­лотиться.

— А куда? — спрашиваю я и сама чувствую, как глухо и мертво звучит мой голос.

— В Иркутск, на журналистику... — Он спокоен и естествен.

— Да-да, конечно... Иркутск — хороший город... Почему бы тебе не поехать в Иркутск? — бормочу я и, опираясь на его плечо, медленно встаю.

УЕЗЖАЕТ!

Мне кажется, что я бегу, хотя на самом деле едва плетусь. Скорее, скорее подальше от проклятого места! Бежать-бежать... О, как мне больно! Внезапный толчок: кто-то схватил меня за плечо. Оборачи­ваюсь — Влад!

— Пусти, Влад. Умоляю, пусти! Неужели ты ничего не пони­маешь?! — Я пытаюсь сбросить его руку, но он не пускает меня, крепко-крепко держит.

— Лена! Лена, постой! Мы же не поговорили.

— Какие разговоры...

— Подожди! Я хотел... В общем, едем со мной! Поднимаю голову и, как слепая, смотрю на него. Потом громким шепотом прошу:

— Повтори еще раз, пожалуйста. Я не поняла.

— Я хочу, чтобы ты по-е-ха-ла со мной, — произносит он раздельно, почти по слогам.

— Нет... Нет-нет! — я вопросительно заглядываю в его глаза и чи­таю в них подтверждение. Волна дикой радости захлестывает меня. Еще мгновение я смотрю на него, потом бросаюсь на шею и начинаю неисто­во целовать.

Он, смеясь, отбивается, но вдруг подхватывает меня на руки и кружится-кружится-кружится.

Когда он, наконец, поставил меня на землю, она слегка покачива­лась. Я вцепилась в его рукав, и мы сели на скамейку. Я прижалась к нему, и он крепко обнял меня. Пришло чувство безмерного облегчения и покоя.

Мне представилось, что я уже в поезде. Нас двое в купе: он и я. И мы едем, едем...

Тут в мои мысли вторгается голос реального Влада:

— Ты все поняла?

Я молчу, потому что совсем не слушала его.

— Я беру билеты на двадцать третье, — повторяет он. — Лена, ты меня понимаешь?

— Да-да. Я все поняла, не беспокойся.

— А родители?

— Что, родители?

— Ну, как они воспримут это?

— Нормально воспримут. Только ты не вмешивайся. Я должна уладить сама.

— Лена, послушай, наверное, я должен сказать тебе об этом. — Он мнется, подбирая слова.

— Я слушаю, слушаю, Влад. — Слегка отодвигаюсь, чтобы видеть его лицо.

— Понимаешь, мне хочется быть честным с тобой. Я знаю, что ты влюблена в меня. И поэтому боюсь обмануть твои ожидания. Я хочу сказать, что ты нравишься мне, даже очень нравишься, но... той боль­шой любви, о которой ты мечтаешь, я к тебе не испытываю. — Он смот­рит куда-то в сторону.

Я беру его руку:

— Влад, дорогой мой, не думай, что своим признанием ты откры­ваешь мне глаза. Я давно знаю об этом. Правильнее сказать: чувствую это. Но... Я ничего не могу поделать с собой: я люблю тебя. Наверное, ты жалеешь меня. Не нужно. Ведь любовь к тебе — самое большое сча­стье, которое я испытала когда-либо. Я пойду за тобой на край света, только будь всегда рядом. Пойми, мне хочется одного, чтобы ты был счастлив. — Тут глазам моим сделалось горячо, и я, кусая губы, уткну­лась в его бок.

Несколько минут он молчал и только ласково гладил меня по голо­ве. Потом отстранился, взял мое лицо в ладони и поцеловал прямо в губы.

Ну, потом мы еще долго сидели на той скамейке и целовались. И настроение мое совсем исправилось. Почему-то я твердо верю в то, что со временем он полюбит меня.

Вот пока и все. Завтра он берет билеты.

23 июня.

ОН УЕХАЛ ОДИН.

Если бы поезд отходил на час раньше!

30 июня.

Всю эту неделю я прожила в каком-то нескончаемо-долгом кошма­ре. Родители боялись встретиться со мной взглядом, а если это все же происходило, то я читала и их глазах мучительное недоумение. Неужели поступок мой столь необъясним?! Ведь я не просто сбежала из дому, а хотела уехать с любимым человеком! Почему же не желают они понять меня? Я никогда не прощу им этого. Никогда.

7 июля.

Я знала, что родители не отпустят меня, и поэтому хотела уехать без разрешения, а с дороги отправить письмо, в котором бы все объяс­нила. Влад ничего этого не знал. Он считал, что я хочу все уладить са­ма. А я... Я поступила нечестно: лгала ему до последнего момента. На­деялась, что все сойдет гладко, потому что родители в доме отдыха. И потеряла все...

11 июля.

Я помню всё отчётливо. До минуты. 23 июня, 10 часов 5 минут. За­жмурилась, в воображении замелькали картины предстоящего отъезда. Не отъезда, а скорее — побега. Возвращение родителей. Вот они, заго­ревшие и отдохнувшие, поднимаются по лестнице, заходят в квартиру, распаковывают чемоданы, смеются и громко разговаривают. И вдруг их поражает неестественная тишина. Моего голоса не слышно. Они ждут до вечера; начинают беспокоиться. Меня все нет. Возвращается с рабо­ты Сережка и говорит, что я — сбежала. И протягивает им записку.

Ужас какой!

Осматриваюсь. Кажется, все. Откидываюсь в кресле. Руки немного дрожат, в голове оглушающая пустота.

Сажусь за стол и кладу перед собой клочок бумаги в половину тет­радного листа.

«Дорогие папа, мама и Сереженька!

Я сегодня уезжаю в Иркутск с Владиславом Сычовым. Не серди­тесь на меня, пожалуйста, если сможете. Я всех вас очень и очень люблю, но Влада я люблю тоже. Поэтому не обижайтесь и простите меня. Как только приеду, сразу же напишу.

Ваша дочь и сестра Лена».

Через полчаса я уже звонила к Владу в дверь. Он отворил мгновен­но, словно только и ждал звонка. Забрал вещи из моих рук и направил­ся в свою комнату. Я осторожно прикрыла дверь — замок тихонько щелкнул — и пошла следом.

В комнате царил полнейший хаос. На диван-кровати стоял раскры­тый чемодан, возле которого беспорядочной грудой были свалены май­ки, рубашки, брюки, галстуки. Мои вещи были аккуратно поставлены в дальнем углу комнаты. От всей этой безалаберщины мне сделалось ужас­но весело. Я пробралась к окну и выглянула на улицу. По асфальту, громко цокая копытами, лениво трусила лошадь. На ее голове красова­лась большая соломенная шляпа, из которой торчали уши. Шляпа при­вела меня в восторг. Тем временем Влад что-то бурчал за моей спиной. Кажется, ругался с какой-то особенно строптивой рубашкой.

Я повернулась к нему и спросила:

— Мы не опоздаем?

— Нет. А кто это — мы? — не глядя в мою сторону, он продолжал укладывать вещи.

— Ну, ты и я... — теперь уже я смотрела на него во все глаза. Он бросил на меня быстрый и какой-то странный взгляд.

— Не хватает только, чтобы я связывался с родителями несовер­шеннолетних!

— Но я... мне уже восемнадцать! И, потом, ты же сам предложил мне ехать!

— Тогда предложил — теперь передумал... — Он захлопнул крышку чемодана.

— Как же так? Ты шутишь? — Я сделала шаг к нему.

— Какие шуточки, Леночка? — Он обернулся ко мне, его светлые глаза смотрели с каким-то испытующим любопытством.

Две или три секунды я, не отрываясь, смотрела на него, потом в го­лове у меня зашумело, перед глазами заплясали цветные пятна и...

Когда я открыла глаза, надо мной был незнакомый потолок. В ушах звенело. Я слегка повернула голову и увидела Влада. Он сидел на дива­не у меня в ногах и держал стакан с водой. Заметив, что я очнулась, он приподнял меня и заставил выпить всю воду. Я выпила и немного при­шла в себя. Посмотрела на Влада: физиономия у него была самая что ни на есть покаянная. Я отодвинулась от него и уставилась в пол.

— Почему ты не предупредил меня? Хотя, конечно, снять телефон­ную трубку — это ужасно сложно.

Подступили слезы. Я замолчала. У меня не было сил говорить. Просто сидела, смотрела в пол и молчала.