Он вскочил.

— Да взял я билеты, взял! — Вытащил откуда-то два билета и по­махал ими перед моим носом. — Разве мог я предполагать, что ты... Что с тобой... Тьфу, черт, вконец запутался! Ну, прости меня, хорошо?

Я не могла вымолвить ни слова.

«Он пошутил?! А я-то, я хороша — в обморок упала!» Мне сделалось смешно. Он, увидев, что я не собираюсь плакать, по­дошел и сел рядом.

— Не будешь плакать?

— Не-а... — Я повернулась к нему. Он наклонился и поцеловал меня в щеку, потом в губы, потом еще-и-еше-и-еще...

До отхода поезда остается меньше часа. Обхватив руками колени, я сижу на диване и слежу за Владом, который носится по комнате, как угорелый.

Вдруг — звонок в дверь. У меня почему-то обрывается сердце, и я громко шепчу:

— Не открывай!

Он удивленно смотрит на меня и говорит, что это его мать. Она обе­щала отпроситься с работы, чтобы проводить его. Уходит. Приглушен­ные голоса в коридоре. Шаги. В комнату входит Влад, за ним мать — моя!..

Я вскакиваю. Мне хочется убежать, скрыться, провалиться сквозь землю, но я не могу шевельнуться.

«Все кончено…» — тихо всплывает в мозгу, и я так же тихо опуска­юсь на диван.

Мама смотрит на меня и бросает одно-единственное слово:

— Дрянь! — Оно короткое и звонкое, как пощечина. Отворачи­вается и о чем-то говорит с Владом. Их голоса доносятся до меня из не­измеримого далека. Только изредка отдельная фраза прорвется, будто с того конца света, и накрепко впечатается в мозг.

— Но, поверьте, я действительно не знал, что она собиралась уехать без вашего ведома!

— ...Понимаю: вы — мать...

— Конечно, с ее стороны это может быть только увлечение, но...

— Учиться она могла бы и в Иркутске...

— Значит, твердое нет? Извините, я опаздываю на поезд.

Мы выходим на улицу. Он останавливается и берет мою безжизнен­ную руку.

— До свидания, Лена, я тебе напишу. Обязательно.

— Я буду ждать… — сказала или только подумала?

И он ушел, не обернувшись ни разу.

На меня нашло полное оцепенение. Я не могла оторвать глаз от его удалявшейся фигуры. Вот он стоит на остановке. Подходит автобус и заслоняет его. Трогается с места.

Влада уже нет. Он У-Е-Х-А-Л...

13 июля.

Я не смогла уехать с Владом. Все решили какие-то десять минут. Вот если бы я не упала в обморок, мы вышли бы пораньше и... Да что говорить об этом! У меня в мозгу постоянно толпится бесчисленное мно­жество вариантов того, что «могло бы быть». И ничего этого нет! Нет!

Электричка из «Белоярского» приходит около двенадцати. Значит, в 12.30 мама была дома. Зашла — никого. Потом увидела записку. Вна­чале было решила, что это дурацкая шутка. Заглянула в шкаф — моих вещей нет. У нее руки-ноги отнялись. Что делать? Ведь нужно же что-то делать! Она туда-сюда, а где живет Влад, не знает. И как раз в это вре­мя зашел на обед брат. Она у него адрес Влада — и туда!

Как все просто... Как все просто! И как я несчастна!..

14 июля.

Получила письмо от Него! Я самый счастливый человек на Земле!!!

Звонок... Вечно этот Сережка не вовремя.

19 сентября.

Прочла предыдущую запись. Бог мой, какой же глупой и счастли­вой была я два месяца назад!

О!.. Как ненавижу! Как ненавижу я его! Я бы могла его убить. Нет, что я? Убила бы, наверное, окажись он здесь. Но...

Господи! За что?! За что мне все ЭТО!

20 октября.

Да, я любила его и верила ему. И никогда, никогда не смогу по­стичь, почему он был настолько жесток ко мне? Или жесток не он, жес­тока Случайность?

Отчего меня постоянно преследует ощущение, будто он ЗНАЛ, что болен?

Я пыталась разубедить себя в этом — бесполезно. Было в наших отношениях что-то «не так». Фальшь какая-то. О!.. Пустота, пустота, пустота кругом...

Ты мне веришь, дневник? Ты молчишь... МОЛЧИШЬ...

Итак, 14 июля.

Сижу и, наверное, в десятый раз перечитываю письмо от Влада. Вдруг — резкий звонок в дверь. Тогда я подумала, что пришел Сережка, но это был не он.

Передо мной стоял среднего роста парень с какой-то бумажкой в руке.

— Сосновская Елена Сергеевна здесь проживает?

— Да... это я.

— Войти можно?

— Входите... — Я посторонилась. Он вошел и захлопнул дверь, по­том повернулся и сунул мне в руки повестку.

— Читайте! — Я быстро пробежала текст глазами, и в недоумении уставилась на него.

— Куда нужно явиться? И почему? Ррровным счетом ничего не по­нимаю!

Парень насмешливо (будет притворяться-то, все ведь прекрасно по­нимаешь!) взглянул на меня и осклабился.

— Там, — он ткнул в повестку пальцем, — указано куда.

— Но тут написано «Кожно-венерологический диспансер».

— Вот туда вам (он сделал ударение на слове «туда») и надлежит явиться. А чтобы вы не заблудились, я провожу вас. — Он слегка покло­нился.

— Не пойду! — Я села. — Мне там совершенно нечего делать!

— Одевайтесь, гражданка Сосновская. Мое дело — доставить боль­ного.

— Больного же! При чём здесь я?

— Девушка, одевайтесь. Я провожу вас в диспансер, и там вам всё объяснят.

— Ничего не понимаю! Обождите.

Я бросилась в свою комнату. Поспешно переоделась и выбежала, причесываясь на ходу.

Добирались молча. Мой спутник, словно воды в рот набрал. А я? Мне было не до разговоров. В голове царил полнейший сумбур: «Зачем меня вызывают? Какое отношение имею я к венерологическому диспан­серу? Венерические болезни, что это такое? Кажется, что-то плохое, о чем не принято говорить вслух. Нос еще проваливается... Но я-то здесь при чём? Скорее бы все выяснить!»

Я торопилась, как могла.

Наконец мы подошли к диспансеру. Это громадное мрачное здание было уцелевшей частью монастыря, разрушенного во время войны. Его высокие узкие окна и невероятно толстые стены производили удруча­ющее впечатление. Поднявшись по широким гранитным ступеням, я очутилась перед тяжелыми резными дверями. Мой провожатый распах­нул их и пропустил меня внутрь.

В большом полутемном зале было прохладно. Через окна проникал солнечный свет, который в различных направлениях прочерчивал полу­мрак, словно разрезая его. На стенах висели разноцветные санбюллетени и какие-то таблицы. Я хотела подойти ближе, чтобы рассмотреть их, но мой спутник сделал мне знак следовать за ним и быстро пошел впе­ред. Мы повернули в длинный коридор, прошли его, повернули налево и оказались против нужной двери. Кабинет № 8. «Врач-венеролог», — про­чла я. Вдоль стен стояли несколько стульев, но никого не было. Мой провожатый заглянул в кабинет, что-то спросил и обернулся ко мне:

— Войди!

Я вошла. Кабинет был большой, с таким же окном-бойницей, как в вестибюле. Половина кабинета отгорожена белой ширмой. Врач за столом что-то быстро писала, не поднимая головы. Вот она кончила писать и подняла на меня ясные голубые глаза. Слегка выцветшие глаза.

— По повестке? Сосновская? Я утвердительно кивнула.

— Сколько же вам лет? Семнадцать?

— Восемнадцать.

— Ну-ну... — она покачала головой. — Знаете вы Владислава Сы­чова?

— Да, я с ним... знакома.

— Близко знакомы?

— Как это?

— Я спрашиваю, были вы с ним в интимных отношениях?

Если бы врач вдруг встала и дала мне пощечину, это было бы легче. Я молча глядела на нее. Не получив ответа, она снова повторила вопрос, решив, видимо, что я не поняла его. Я продолжала молчать. Тогда она подняла глаза от своих записей и взглянула на меня. Ее круг­лое лицо с небольшими глазками было добрым и уставшим.

— Что же вы молчите, Сосновская? Вы поняли вопрос?

Я почувствовала, что сейчас расплачусь.

— Поймите, вас спрашивают не из праздного любопытства, — про­должала она. — Мне это нужно знать как врачу. Раздевайтесь. Я ос­мотрю вас. — Она почему-то вздохнула. — Нет, не до пояса, а совсем. Там, за ширмой, пожалуйста.

Я раздевалась и давилась слезами. Мне было стыдно, обидно и страшно. Врач зашла за ширму и осмотрела меня, потом взяла анализы, сняла перчатки и пошла мыть руки. — Одевайтесь!

И я стала одеваться. Пальцы не слушались. Я чувствовала себя как побитая собака. За всю свою жизнь не приходилось мне испытывать по­добного унижения. А врач как ни в чём ни бывало уже сидела за своим столом.

— Садись! — Она указала мне на стул.

Я села и уставилась в пол.

— Так вот, деточка, на мой вопрос ты пока не ответила.

— Я... Владислав Сычов... В общем, мы были в близких отношени­ях, — выдавила я, наконец. — Что еще вам от меня нужно?

Она слегка усмехнулась.

— Мне-то, собственно, ничего. Но дело в том, что он болен сифили­сом, и мы обследуем контактных лиц.

На мгновение мне представилось что-то розовато-синее, огромное и скользкое. Нет, невозможно!

—^: Это ложь! — неожиданно для себя самой выкрикнула я и, вско­чив со стула, кинулась к двери.

— Стой! — Окрик прозвучал так повелительно, что я застыла на месте. — Вернись!

И я послушно села на свой стул.

— Признаков заболевания у тебя пока нет. Но до выяснения ре­зультатов анализов ты останешься здесь.

Заболевания... Какого заболевания? Сифилиса? У меня — сифилис?!

— Проводите больную в отделение.

«Больную в отделение... больную в отделение...» — запрыгало эхо в мозгу.

Санитар схватил меня за руку и потащил к двери. Спотыкаясь, я шла за ним, и мне казалось, что вот сейчас, сию минуту я проснусь, и все происходящее окажется просто кошмарным сном.

В ушах продолжали звучать слова врача:

— Признаков заболевания пока нет... пока нет... пока...

Начиная с этого момента, я уже плохо понимала происходящее. В памяти зафиксировались какие-то обрывки мыслей, фраз, образов.

Сифилис... У меня сифилис... Нет, этого не может быть! Я не чувст­вую себя больной... Схватили как преступницу — и сюда! А я теперь и есть преступница... Даже хуже. Сифилис... Когда нос проваливается. Им еще проститутки болеют... И я как проститутка. Господи, ужас какой! А мама, папка, Сережка? Я не вынесу этого! Не вынесу... Куда меня та­щат? Да... в отделение... А в отделении у всех сифилис, и меня туда же! Зараза... Микробы кругом! Прикасаться ни к чему нельзя...