— Да отпустите же меня! Отпустите!

— Иди-иди! Много вас тут таких! Ишь чего надумала — отпустить! Взяли за моду выпендриваться.

Нет, этот не отпустит.

И я в полном отчаянии разрыдалась. Слезы не принесли мне облег­чения. Зато со мной произошла странная метаморфоза, в результате ко­торой окружающее вдруг стало представляться мне самым чудовищным и отвратительным образом. Люди, встречавшиеся на пути, словно вышли из ночного кошмара. Точнее, то, что видела я, лишь отдаленно напоми­нало людей.

Вытянутые лисьи морды вместо лиц и толстые, словно обрубленные, туловища. Или, наоборот, невероятно круглые и плоские личики, которые качались на длинных тщедушных телах. Они что-то обсуждали между собой, зубоскалили, до меня доносился их омерзительный хохот, подоб­ный грохоту обвала в горах. Я пыталась зажать уши, чтобы не слышать, не слышать, не слышать! Но грохочущий смех проникал в мозг и звучал там со страшной силой.

Едва мы поднялись по лестнице на второй этаж, как на площадку выбежали какие-то девицы и отчаянно загалдели.

— Новенькую привели! Новенькую! Еще одна из «сестер Сычовых»! Иди к нам! А хорошенькая какая! Даже красивее Лидки!

Но я уже не понимала ничего. Лестница, как живая, поднималась подо мной на дыбы, и я вцепилась в перила, чтобы не упасть. Стены на глазах деформировались и громоздились друг на друга. Я была оглуше­на, раздавлена, уничтожена. И если все звуки казались мне вначале не­вероятно громкими, то теперь я полностью отключилась от внешнего мира.

Меня завели в палату и указали койку. Как была в одежде, я бро­силась на нее и зарылась в подушку. Плакать не могла. Та огромная и страшная сила, лицом к лицу с которой я вдруг очутилась, не признава­ла слез.

Все прекрасное, чистое, светлое, чем была полна моя жизнь до этого момента, представлялось мне недосягаемой мечтой. Мечтой, пре­красной до боли, потому что возврата к ней не было.

Меня тормошили, спрашивали о чем-то. Слова доходили до меня как бы из невероятного далека и были едва слышны. Хотя, как попугай, я могла бы повторить целые фразы, не воспринимая их смысла. Я пыта­лась отвечать на вопросы, что-то говорила. Но это была не я, а какая-то заводная кукла, говорившая моим голосом и похожая на меня. Душа моя сжалась в крохотный серый комочек, со всех сторон которого про­стиралась враждебная пустота.

К вечеру состояние дневного отупения сменилось полубредом. Мне вдруг стало казаться, что я свободна от своего тела и что я оставила его там, в больнице, где оно и лежит, измученное и прекрасное. Я же, легкая и бесплотная, перенеслась в «ночь волшебного луга».

Ярко сияла Луна, рождая на черной воде серебряные блики. Мрачная и таинственная тень мельницы падала на траву. В лунном свете не­ровной каймой вырисовывались на фоне неба вершины сосен.

Я СНОВА КУПАЛАСЬ В СВЕТЕ ЛУНЫ.

Я СНОВА БЫЛА СЧАСТЛИВА.

Все было почти «как тогда». Почти, потому что краски сделались настолько яркими и сочными, а ощущения острыми и сконцентрирован­ными, что это доставляло страдание. Какой-то частью сознания я пони­мала, что вереница образов, проходящих перед моим взором, всего лишь грезы. Но тем отчаяннее пыталась укрыться в их призрачной реаль­ности.

Поездка на море, дружба со Славиком, любовь к Владу возникали в воображении независимо от моей воли, сплетаясь затем в сложные и страшные, бесконечно-долгие видения, стряхнуть которые у меня не бы­ло сил.

Мы куда-то идем: Славик, Влад и я. Темно. Под ногами шуршат опавшие листья. Местами на земле виднеются бледные пятна инея. Кру­гом ни огонька. А мы все идем...

Я начинаю зябнуть. Промозглая сырость проникает в рукава паль­то, лезет за воротник, мягкими бесформенными лапками касается ног. Руки покрываются гусиной кожей, по спине начинают бегать мурашки. Мне холодно и жутко. Все тело постепенно леденеет, и его начинает со­трясать неудержимая дрожь. Но, ни Влад, ни Славик словно бы не заме­чают этого. Они все идут вперед-и-вперед-и-вперед...

И я вдруг понимаю, что они покидают меня, уходят, чтобы навсег­да раствориться в этой непроницаемой темноте. И мной овладевает От­чаяние. А они уходят. И я остаюсь одна в холодном, жутком, шуршащем мраке. Я и Отчаяние.

Внезапно я очнулась. Не проснулась, не пробудилась, а именно оч­нулась. В глаза бросилась больничная белизна, ряды коек. Со всех сто­рон слышалось легкое похрапывание и тихое сонное бормотанье. Я сижу на кровати, дрожу от холода и безмолвно глотаю слезы.

Кажется, что-то случилось... Но что? Впрочем, это не имеет значе­ния...

С трудом сняла я больничный халат. Когда его надели?

Холодные, слегка влажные простыни вызвали легкую дрожь, но прошла минута, две — и я стала согреваться. В коридоре топали и гром­ко переговаривались. Вдалеке — очевидно в столовой — гремели чем-то железным. Завоняло хлоркой — и прошло.

Я лежала не двигаясь. Мне хотелось одного: забыться, заснуть. Но, увы, этого мне дано не было!

Передо мной в мельчайших подробностях возникла наша квартира. Я видела родителей и брата так, словно сама находилась там.

Вечер. Вся семья собирается за столом. Они уже знают все...

Как ненавижу я этот родной стол, на который падает мягкий свет большой люстры! Как ненавижу этих людей, невольной причиной стра­даний которых стала! Почему, почему они так любят меня? Я не могу, не хочу мучиться из-за той боли, которую причиняю им!

Я резко сажусь на кровати, и это приводит меня в чувство: «Что я? Ведь этого нет! Мне все кажется…» — снова опускаюсь на койку.

Глупо как!.. Я уже спокойна. Совершенно спокойна. Только где-то внутри таится Страх. Бесформенный животный страх перед решением, которое уже зародилось во мне. Медленно, медленно осознается оно рас­судком. Неопределенные мысли формируются в слова. Слова возникают из небытия; у них нет тембра, нет материальной ощутимости реальных слов, проникающих в сознание извне. Они приходят независимо от меня, как приходит дыхание, как бьется сердце, с тихим шелестом возникая одно за другим: после — мгновение — всего — мгновение — слу­чившегося — мгновение — я — несколько мгновений — не могу — несколько мгновений — жить...

Последнее слово тает с тихим шипением — вода уходит в песок.

Фраза раскаленной спицей впивается в мозг. Тело напрягается, предчувствуя смертельную опасность.

После всего случившегося я... не могу жить!

Нет-нет! Только не это! Я боюсь! Мне страшно!

Заметались, запрыгали беззвучные голоса.

«Но... твоя жизнь кончена!» — Бесплотный уверенный голос пере­крывает все остальные, и они мечутся стаей испуганных птиц.

Тело покрывается холодным липким потом. Я в ужасе открываю глаза. Сознание захлестывает поток яркого дневного света. Он почему-то доставляет мне нестерпимое страдание, и я начинаю рыдать. Но это мне пересказали позже. В тот момент я ничего не помнила и ничего не понимала.

Когда я открыла глаза, палату заливал мягкий электрический свет. Черными провалами зияли окна, за которыми притаилась осенняя ночь.

Несколько секунд я лежала, замерев, вслушиваясь в непривычные звуки. Из коридора доносились разговор и шарканье тапочек, времена­ми залетали приглушенные расстоянием взрывы смеха Я была здесь, и я была одна.

Снова пришло отчаяние. Маленьким бесформенным комочком воз­никло оно в груди, чтобы через несколько мгновений захлестнуть весь мир.

Вновь и вновь возвращалась я к своим переживаниям. Мне достав­ляло какое-то злобное удовлетворение отыскивать в глубине души са­мые сокровенные мысли и чувства и извлекать их на свет божий. Они терялись в свете дня, нежные жители полутьмы, испуганно съеживались и замирали под моим пристальным взглядом. Пожалуй, чем-то они на­поминали тряпичных кукол, которых надевают на руку. Только сейчас в них не было жизни, не было той руки, которая водила их прежде. За­бавные, аляповато раскрашенные игрушки: Верный Рыцарь, Прекрас­ная Принцесса, Доброе Сердце, Чудесная Случайность, — одна за другой погибали под ударами Злобной Насмешки, которая торжествовала во мне.

И вдруг наступил момент, когда я поняла, что уничтожила ВСЁ. Прекрасные, светлые, чистые чувства, которые были моей лучшей ча­стью, моим настоящим «Я», больше не существовали. На миг в меня во­шел ужас перед свершившимся, но... только на миг. Слишком страшен и отвратителен был этот Мир.

Любовь — похоть, два извивающихся потных тела, сифилис.

Я села на кровати и сжала голову руками.

«Невозможно! Невыносимо! Не хочу! Не хочу! Не хочу!» — вопил, орал, бесновался в мозгу беззвучный голос. И вдруг тихий предатель­ский шепоток в самое ухо: «Кому ты нужна «такая»? Умереть — значит успокоиться... Успо­койся-успокойся-успокойся…»

И едва различимо: « Успокойся...»

Голоса исчезли. Мной овладело тупое безразличие. Я медленно огляделась. Взгляд остановился на халате. Пояс! Я встала, накинула ха­лат и, туго перетянув талию длинным крепким поясом, вышла из па­латы.

Как я отыскала туалет, не знаю. Все происходило будто во сне и будто не со мной. Помню, что вошла в кабинку и закрылась изнутри. Потом поискала глазами: «Труба вверху». Влезла на унитаз и привяза­ла конец пояса к трубе. Потянула, выдержит ли? Выдержит. Сделала петлю и быстро просунула в нее голову. Замерла на миг — и шагнула в пустоту.

Подернутое упругой дымкой небытия сознание плавало в блажен­ном безволии. Это странное состояние полувосприятия окружающего рождало чудесное чувство умиротворения. Мне было хорошо и покойно, как никогда. Мешал Голос. Настойчивый, раздражающий, он упорно проникал через уши в мозг. Громкий и неприятный, он звал меня, не да­вал скользнуть обратно в приятное бесформенное Ничто.

— Лена! Лена, ты слышишь меня? Открой глаза! Сейчас же открой глаза! — Почти против воли я подчинилась.