Нестерпимо яркий свет, режущая взгляд белизна халатов, склонен­ные лица — все лавиной обрушилось на меня. Глаза зажмурились. Силь­но болела шея. Дыхание трудно и с хрипом вырывалось из горла. Я под­няла руку и потрогала шею. Пальцы нащупали вздувшийся рубец. Силы не было, рука дрожала.

Врачи громко переговаривались между собой, однако смысл разговора ускользал от меня. Только сейчас в сознании начали медленно формироваться контуры случившегося:

я же могла УМЕРЕТЬ!..

И потом не было бы ничего! Просто не было бы этого ПОТОМ...

Меня обуял панический животный страх. Мне показалось, что опас­ность не миновала и что я могу умереть теперь же, сейчас.

Страх придал мне силы. Я села на кровати и вцепилась в рукав ха­лата стоявшего рядом врача. В полном смятении уверяла я его, что это­го никогда, никогда больше не повторится, что я была просто дурой, а теперь поняла все.

— Только, пожалуйста, пожалуйста, спасите меня!

Врач обернулся (позже оказалось, что зовут его Эдуард Константи­нович и что он очень хороший человек) и некоторое время слушал мои стенания. Потом присел на кровать и погладил меня по голове:

— Ну, чего плачешь? Тебя давным-давно спасли, а ты ревешь белу­гой. Кончай, давай!

Он сказал это так просто и доверительно, что я почему-то сразу успокоилась.

Ложись в постель — и спать немедленно! — Он встал, что-то ска­зал сестре и вышел.

Вынырнула из сна, как из глубокого омута, и долго лежала, не от­крывая глаз. На душе было легко и радостно, словно в первый день ка­никул. Тут я вспомнила, где нахожусь и что со мной произошло, но на­перекор всему настроение мое не изменилось. Тогда я нарочно стала припоминать самые гадкие подробности, чтобы вызвать в душе то состо­яние отчаяния и ненависти ко всему на свете, которое владело мной прежде. Но... сделать этого мне не удалось. Я была счастлива просто от­того, что жила.

Я вздохнула и открыла глаза. Большая и светлая больничная пала­та. На других кроватях лежат такие же люди, как я, и они ничем не на­поминают те кошмарные видения, которые явились мне в первые часы пребывания здесь.

Болела шея. Осторожно потрогала рубец — здо-о-ровый...

Некоторые женщины уже встали. Кто шел умываться, кто причесы­вался. Две девочки моего возраста, или чуть постарше, качались на кроватях, болтая о чем-то и хихикая. Увидев, что я поднялась, они пере­стали качаться и уставились на меня.

— С добрым утречком, — громко сказала одна, соскочила с крова­ти, подошла ко мне и села на койку.

— Тебя как зовут?

— Лена...

— Я — Наташа. А вон та красотулечка — Оля. Она указала пальцем на вторую. Оля тоже спрыгнула со своей кро­вати и подошла к нам.

— Слушай, чего ты так переживаешь? — заговорила она грубым хриплым голосом, который совершенно не соответствовал ее внешности. Она была такая тоненькая, рыженькая, даже изящная. А голос, будто не ее.

— Не знаю. Откуда я могу знать, почему переживаю?

— Ты что, тоже из «сестер Сычовых»? — спросила Наташа.

— Каких «сестер Сычовых»? — не поняла я.

— Ну, от него заразилась?

— Да... И вы тоже?

— И мы! — захихикали обе враз.

— Значит, — заговорила Оля, — во второй палате одна, в третьей одна...

— От него же! — перебила Наташа.

— В пятой... — загибала пальцы Оля, — и нас трое.

— Да шестеро, шестеро! — влезла Наташа.

— Шестеро? — ужаснулась я. Мне представилось, что в то время, как я ждала его звонка, грезила о нем, он прохлаждался где-нибудь в кафе с одной из этих девиц. Если бы он любил их! Но... какая любовь? Никогда не думала, что это так заденет меня.

— Нас здесь так и зовут — «сестры Сычовы». Смешно, правда? — не замечая моего состояния, продолжала Наташа.

— Очень... — Я скривила губы в подобие улыбки.

— А чо! Он мужик что надо, — заявила Оля своим хриплым голо­сом. — Да ты вставай, вставай — скоро обход. Нашего врача зовут Эду­ард Константинович, и мы все в него влюблены. Ты его видела, это он тебя из петли вытащил, а потом с тобой отваживался.

Я пожала плечами.

— Такой высокий, черный и черноглазый. На Алена Делона похож, — трещала Наташа.

— И вовсе не похож. Лучше, — авторитетно заявила Оля.

Я поднялась, застелила постель, и они повели меня умываться.

26 октября.

Потом был завтрак. В столовой девочки посадили меня за свой сто­лик, и пока я осторожно осматривалась, без умолку болтали между собой. В основном обсуждались последние больничные новости о неизвестных мне Наде и Кольке, которые только вчера выписались, а завтра уже идут в ЗАГС.

Краем уха я слушала разговор, и как-то незаметно состояние настороженности, постоянно владевшее мною, сменилось обыкновенным человеческим любопытством.

— А что за Колька с Надей? — поинтересовалась я.

И девочки, обрадованные этим вопросом, с удовольствием поведали мне трогательный больничный роман с хорошим концом. Оказалось, что будущие супруги в один день поступили в больницу, задружили здесь — и вот теперь расписываются.

— По крайней мере, им не в чем упрекнуть друг друга! — задумчи­во произнесла Наташа.

— Правильно. Я — дрянь, но и ты — дерьмо! — подхватила Ольга.

— Да нет, я не о том! Просто никому из них не нужно бояться другого; хитрить, прятаться, чего-то не договаривать.

— Ясное дело. Раз тут побывали, значит — одного поля ягодки, — снова вмешалась Оля.

В столовую заглянул санитар, который доставил меня в отделение. Я вздрогнула.

— Ты чего? — спросила Наташа.

— Смотри скорее, вон тот, противный такой! Он меня в отделение тащил.

— Да это же Хряк! — в один голос воскликнули обе.

— Хряк?

— Ну прозвище у него такое, — пояснила Наташа, — он на свинью похож.

— А-и-сволочь! — нараспев, с чувством произнесла Оля. — На него больные все время жалуются. Раз я ему в морду ка-а-ак влепила!

— Ударила? — не поверила я.

— Точно,— подтвердила. Наташа, — он ее шлюхой обозвал.

Ольгино лицо вспыхнуло от ярости, и она быстро заговорила:

— Я, может, и шлюха, но Хряк этот — фашист настоящий! Так и норовит кольнуть побольнее! Гад.

Наташа вдруг рассмеялась:

— Чо ты бесишься? Врезала тогда ему — и правильно!

Принесли манную кашу, и я вдруг почувствовала, что неимоверно голодна. Мы начали есть. Разговор прервался сам собой.

В десять начался обход. Эдуард Константинович вошел в палату быстрыми шагами занятого человека и энергично поздоровался. Затем тихонько побеседовал с каждой больной в отдельности, после чего подо­шел ко мне. Я ждала его, сидя на кровати и уставившись в пол. Руки дрожали противной безостановочной дрожью. Пытаясь остановить ее, я крепко сцепила пальцы. Несколько секунд он стоял возле меня: я ви­дела его брюки и низ халата. Потом тронул рукой за плечо.

— Идем-ка в мой кабинет, поговорим.

Я встала и послушно направилась вслед за ним.

Узкий длинный кабинет с очень высоким потолком напоминал спи­чечный коробок, стоящий на боку и увеличенный в сотни раз. Мы нахо­дились внутри этого коробка-кабинета с чистыми, белеными известью стенами и огромным окном, выходящим в сад. В окно заглядывали вет­ви любопытных деревьев. Они слегка покачивались в такт ветру, словно стараясь приободрить меня.

Эдуард Константинович сел за стол, кивком головы указав на стул. Я села. Нас разделяла теперь лишь полированная поверхность, на кото­рой в беспорядке лежали бумаги. Он достал из ящика стола сигареты.

— Куришь?

— Да! — с вызовом ответила я. Он окинул меня изучающим взгля­дом и протянул пачку. Мы закурили. Помолчав, он спросил:

— Ты в школе хорошо училась? — Я удивленно посмотрела на него.

— Так себе, средне.

«Действительно на Алена Делона похож», — мелькнула непроше­ная мысль.

— А почему дальше учиться не стала?

Чего он привязался! Ему-то какое дело?

— Не захотела. Мне больше нравилось шляться по кафе, чем учить­ся. Помните, как это: «...не хочу учиться, а хочу — жениться!»

— Помню-помню, продолжай...

— Вот я и последовала этому совету. Взяла и влюбилась. Да так сильно, что сифилис подцепила. Разве сильнее можно полюбить? Она полюбила до сифилиса!.. Звучит?! — Я с ненавистью уставилась на вра­ча. Он молча курил.

Это меня отрезвило.

— Эдуард Константинович, извините. Я с ума сошла. Не могу боль­ше... не знаю ничего... Зачем вы меня спасли? Ну зачем?! Как мне теперь жить?

— Ладно, Елена, хватит истерики! Сифилиса у тебя нет.

— Как нет? Почему?

— Не знаю. Повезло. Вот анализы. — Он указал глазами на стол.

— И теперь вы отпустите меня? Отпустите? — не веря своим ушам, спросила я.

— Ишь, какая быстрая! Нет, голубушка, сначала проведем тебе профилактический курс лечения.

— Это долго?

— Двадцать один день.

— А зачем?

— Ну... чтоб исключить любую случайность.

— Значит, все-таки...

— Да, — подтвердил он. Затем, порывшись в ящике стола, извлек потрепанную книгу и передал мне.

— Посмотри на досуге.

Я едва разобрала полустершиеся буквы: Куприн. «Яма».

— Читала?

— Нет.

— Прочти, тогда поговорим еще. Идет? Я кивнула. Он поднялся из-за стола, но потом, словно вспомнив о чем-то, сел снова.

— Да, вот что. С пяти до семи разрешены посещения родных. Се­годня придут твои родители.

Я застыла в ужасе.

Свидание с родителями? Нет-нет, это невозможно! Я просто не вы­несу этого!

— Эдуард Константинович, миленький, не надо, умоляю вас! — пролепетала я.

Он нахмурился — резче обозначились складки возле губ — и голо­сом, мягким и настойчивым одновременно, произнес:

— Это нужно тебе, Елена.

Я продолжала сидеть, оцепенев от одной мысли, что сегодня, имен­но СЕГОДНЯ, мне суждено будет УВИДЕТЬ ИХ.

Эдуард Константинович поднялся — разговор был окончен — и про­водил меня в отделение.

Весь день прошел в мучительном ожидании встречи. И все же, когда санитарка, заглянув в отделение, крикнула: «Сосновская, на свиданку!» — я вздрогнула, как от удара. В мозгу заметались, запрыгали мысли.

Они здесь... Они рядом... Они ждут... Они пришли...

Усилием воли я заставила себя подняться с кровати и медленно, очень медленно направилась к двери.