Я шла на казнь. И каждый мой шаг, каждый вдох, каждое движе­ние приближали меня к смерти. Обыкновенный больничный коридор превратился вдруг в бесконечную площадь, заполненную народом. Со всех сторон в меня впивались тысячи глаз. С жадным любопытством они подстерегали каждое мое движение: осуждали, презирали, смея­лись. И я обратилась в кусок льда. Холодный, бесчувственный и про­зрачный.

Дверь в коридор. Порог. Всего один шаг. Я не могу сделать этот шаг. Ведь стоит мне переступить порог, и я — кусок льда — рассыплюсь на звонкие веселые осколки, которые живыми звёздочками разлетятся по всему полу — и погаснут. Я застываю возле двери.

— Сосновская, где ты? — санитарка слегка подталкивает меня вперед. Я уже в коридоре.

Они здесь. Оба. Папа и мама. Папа подходит ко мне, берет за руку и подводит к креслу. Садимся. Молчание.

Заговорил папа. Глянул на меня как-то искоса, виновато:

— Ты, это вот, нос давай выше... А то... попала в первую жизненную аварию — и лапки кверху. — Голос его пресекся, он сделал быстрое гло­тательное движение и продолжал: — Нельзя так. Бороться нужно. По­нимаешь? — Взял меня за плечо и легонько встряхнул. Я заплакала. — Да не реви ты! Москва слезам не верит. Врач-то нам все твои фокусы пересказал. Ох, Ленка-Ленка, не подумала ты о нас с мамой!

— Но я... я думала, что не нужна вам такая.

— Какая «такая»? Что еще за «такая»? Мама быстро берет его за руку, он умолкает.

— Леночка... — Пауза. Она хочет сказать что-нибудь ободряющее, но ничего не может придумать. — Как вас здесь кормят?

Я утыкаюсь носом в родное, доброе, единственное в мире мамино плечо и плачу навзрыд. Она тихонько поглаживает меня по волосам. Постепенно я успокаиваюсь.

— Кормят нормально... — вспоминаю вдруг мамин вопрос.

— Вот и хорошо. Мы тут принесли кое-что поесть. Только, пожа­луйста, когда будешь угощать своих... знакомых, оставь немного и себе. А мысли, что ты не нужна нам, выкинь из головы раз и навсегда! — го­ворит мама. — Ведь что надумала: не нужна. Ты запомни: несчастный ребенок сто крат дороже становится.

Но я очень ясно вижу, насколько мои родители сами несчастны сей­час. И, пожалуй, впервые в жизни, мне становится по-человечески жаль их.

Через две недели Эдуард Константинович вызвал меня снова.

— Как наши дела, Сосновская?

— Нормально.

— Книгу прочитала?

— Прочитала.

— Что скажешь?

— Понравилась.

— Чем же, если не секрет?

— Правда написана. Он утвердительно кивнул.

— Вот именно, Елена, правда. Тогда сифилис был неизлечим. Человек знал, что его ждет медленная и отвратительная болезнь, которая незаметно, изнутри, разрушает хрящи и кости, поражает нервную си­стему и ведет к гибели. Полная обреченность.

— А сейчас? Сейчас излечим?

— Не всегда. Бывают очень запущенные случаи. К счастью, до­вольно редко.

Я поежилась. Он заметил это и перевел разговор на другую тему.

— Родители тебя навещают?

— Почти каждый день. И Сережа тоже, мой брат.

— Прекрасно. Я тебя нарочно заставил встретиться с ними сразу, потом было бы труднее.

— Я догадалась... только позже.

Помолчали.

— И еще, вы знаете, получается как-то странно: умом я уверена, что не виновата ни в чем. А вот чувство вины преследует постоянно. По­чему так?

Он рассеянно играл шариковой ручкой и явно не слышал вопроса.

— Эдуард Константинович!

— Да-да, я слушаю. — Посмотрел на меня.

— Пожалуйста, ответьте на один вопрос. Это очень, очень для меня важно!

— Ну, если важно, давай.

— Мог ли Влад — я хочу сказать Владислав Сычов — знать, что болен? — Я замерла в ожидании ответа. Он задумался.

— Судя по всему, он этого не знал. Видишь ли, когда у человека выявляются признаки заболевания, то он обязан, я подчеркиваю, обя­зан назвать всех лиц, бывших с ним в контакте. То есть мы ищем источник заражения. Если же человек пытается увильнуть в сторону, скрыть свои связи, то несет за это уголовную ответственность. Вероят­нее всего, твой Сычов, ни о чём не догадываясь, обратился в больницу, откуда его направили в кожно-венерологический диспансер. Или, наобо­рот, он сам что-то заподозрил и пошел к венерологу. Заболевание под­твердилось. Ну а ты оказалась в числе контактных лиц, список которых мы получили из Иркутска.

— Значит, не знал...

— Скорей всего, нет. По крайней мере, вначале.

— А я?

— Что, ты? Закончим через недельку курс лечения — и до свидания. Только больше не попадайся!

— Нет уж!

— Тогда все. — Он встал и проводил меня до двери. Я вернулась в отделение.

10 часов вечера.

Вдруг ясно вспомнила Влада. Всего месяц назад я готова была убить его. Мне казалось, что стоит нам встретиться — и я потеряю рас­судок. Брошусь на него, буду бить, кусать, царапать! И что же? Сейчас я могла бы простить ему все, даже болезнь. Но вот того, что нас было шестеро, — простить не смогу.

29 октября!

Подумать только: скоро ноябрьские праздники! И почему время бе­жит так незаметно? Скоро целый год пройдет, а будто его и не было.

Теперь о главном. Завтра. В одиннадцать тридцать Сережа с Верой регистрируются!!!

Целую неделю идут приготовления. Мама с папкой совершенно сбились с ног, я тоже помогаю, чем могу. Свадьба будет в кафе «Росин­ка». Народу соберется тьма. И откуда столько набралось, не пред­ставляю?

Кажется, раньше я писала о том, что они были в ссоре. Потом нача­лись каникулы, и она уехала домой. За это время брат осознал, что был не прав и что без нее он попросту жить не может, ну, и т.д. и т.п. Она, в свою очередь, тоже поняла, что любит его. В общем, когда начался учебный год, Сергей пришел к ней и сделал предложение. Она согласи­лась. Мы обо всем этом даже не догадывались. А они решили подождать до ноября. Маме с папой Вера нравилась, мне тоже, так что, никаких проблем в этом смысле не существовало.

Вот и все. Я искренне рада за них и, честно говоря, слегка завидую: они так любят друг друга! Отчего не все люди могут быть счастливыми?

1 ноября.

Шла домой от Светы. Часы на универмаге показывали пять, но уже чувствовалось приближение сумерек. Вдруг сзади кто-то схватил меня за локоть, и я услышала голос, от которого сердце мое оборвалось.

— Лена! Как хорошо, что я встретил тебя!

Влад. На меня нашел столбняк. Я обернулась и с ужасом уставилась на него. Наверное, я сильно побледнела, потому что он испуганно спросил:

— Что с тобой? Ты что? Что?

Я чувствовала, как глаза мои открываются все шире и шире. А он только повторял свое:

— Что ты? Что ты?

Сколько мы так простояли, не знаю. Вокруг нас шумела толпа. Ме­ня толкали, задевали сумками, пихали, но это словно бы и не меня, а кого-то еще. Он говорил что-то, объяснял, просил прощения, кажется. Или это мне только показалось?

Я слышала его слова, совершенно, однако, не воспринимая их смыс­ла. Вглядывалась в его лицо, его глаза. Боль утраты переполняла меня. В эту минуту в мире не было никого, кроме нас двоих. Моя любовь, светлая и бездумная, как летнее утро, безграничное доверие к любимо­му — все, чем когда-то был для меня Влад, на миг заслонило собой происшедшее. Всего один миг, за которым последовала сверхчеловече­ская усталость.

Всплеск чувств, которые возродились было под влиянием встречи, бесследно угас. Этот человек больше не вызывал во мне ничего, даже ненависти. Он просто перестал существовать.

Я медленно отвернулась от него и пошла, натыкаясь на людей. До­брела до первой скамейки и села — ноги не шли. Сидела, пока не за­мерзла. Потом встала и поплелась домой. Дома разделась — и к себе. Легла на диван и пролежала до позднего вечера.

Часов в восемь ко мне заглянула мама, но трогать не стала. Даже свет не посоветовала зажечь. Потом они поужинали: слышен был звон посуды. И где-то около одиннадцати она пришла снова. Присела рядом со мной на диване, ласково погладила по спине.

Моя «болезнь» очень сблизила нас. Раньше я не понимала маму. Да и не старалась понять. Она была «взрослой», «старшей», чем-то выс­шим по отношению ко мне. Теперь же положение изменилось. Она вдруг увидела, что я выросла. Что у меня есть своя собственная жизнь, свои интересы, свои чувства и даже свои ошибки. И она стала относиться ко мне по-другому: как равная к равной. А я? Мне нужна была опора. Нужен был кто-то, кто мог понять меня лучше, чем понимала себя я сама.

Мама смогла сделаться этим незаменимым человеком, смогла вы­звать во мне полное доверие. Все-таки она педагог с двадцатилетним стажем!

Мне хотелось высказаться. Я повернулась к ней и взяла в ладони ее руку.

— Мам, знаешь, я сегодня встретила Влада.

Она вздрогнула в темноте.

— Ты говорила с ним?

— Я? Нет. Это он что-то говорил, только я уже не помню что.

Кажется, она облегченно вздохнула. Бедная мама! И папка тоже. Что-то изменилось в моем отношении к ним. Что-то стало не так. Или было всегда, но просто я не замечала? Теперь я вижу в них прежде всего людей со своими слабостями и недостатками. И, похоже, понимаю их лучше, чем они меня.

Мы проговорили долго, часов до трех. Завтра я выхожу на работу и начну готовиться в институт. Серьезно, а не так, как тогда. И я не­пременно, непременно поступлю!

2 ноября.

Я снова работаю в Сережкином политехническом лаборанткой. С Нового года пойду на подготовительные курсы. Поступать буду, на­верное, на экономический. Говорят, для женщины это самое лучшее. Новостей нет никаких. Все время идут дожди.

3 ноября.

Позавчера впервые позвонила Иринке. Трубку взяла она и так об­радовалась, услышав мой голос! А я? Разве я — нет? Мне вдруг ужасно захотелось увидеть ее, поделиться с ней всем, что я пережила за это время. Почувствовать, что она понимает и просто любит меня. Я быстро оделась, крикнула, что иду к Иринке, и выбежала под дождь. Против­ный осенний дождь, который идет уже вторую неделю.

Дверь отворила она. Втащила меня в прихожую и бросилась на шею, невзирая на то, что я была мокрая насквозь. Потом затворила дверь и помогла мне снять плащ. От радости мы с ней сделались какие-то шальные: говорили без умолку, смеялись без причины, держались за руки, словно из боязни потерять друг друга.