Наконец, первая волна радостного подъема схлынула, и мы отпра­вились в ее комнату. Болтали о пустяках, пили чай с вишневым варень­ем и свежими бубликами. Потом влезли с ногами на наш «диванище» и устроились поудобней. В разговоре возникла минутная пауза, которую прервала Иринка:

— Я звонила раз сто тебе домой, но никто не брал трубку. Нет, один раз взял Сережа, но пробормотал в ответ что-то странное. Я ниче­го не поняла. Сказал, что ты уехала. Я ему говорю: «Не может быть! Не могла Лена уехать, не попрощавшись со мной». А он буркнул толь­ко: «Так вышло»,— и трубку повесил. А теперь рассказывай все-все. Почему ты уехала? Что случилось?

Иринка придвинулась ближе и взяла мою руку в свои ладони.

— Не рука, а лягушачья лапка, холодная и мягкая. Должно быть, сердце у тебя горячее. Правда, я этого что-то не замечала пока. Пауза.

— Ну чего ты молчишь? Рассказывай! — Она легонько встряхнула меня.

Как холодно в комнате!

Я слегка поежилась.

Или, наоборот, душно? Просто дышать нечем!

Не глядя на Иринку, я чувствовала, что она смотрит на меня и ждет.

Я прямо-таки физически ощущала, как от нее распространяются волны любви ко мне, беспокойства за меня — и любопытства. Я пони­мала все это, я чувствовала все это — и я сдалась.

— Ира, понимаешь, я... никуда не уезжала!

— Никуда не уезжала? — В голосе удивление, смешанное с недо­верием. Первый шаг сделан. Дальше — легче.

— Да, я была в городе. Дело в том, что...

Я не замечала времени. Я вновь переживала все случившееся: любовь к Владу, отрезвление больницей, профилактическое лечение. Слова, кото­рые долго прятались где-то, наконец вырвались на свободу и преврати­лись в полубессвязный, не подчиняющийся мне поток.

Когда я умолкла, повисло тяжелое молчание. Взглянула на Ирин­ку. В лице ее было что-то такое, от чего мне сделалось не по себе. Ка­кое-то трудноуловимое, но явно недоброе выражение проступило в нем. И я вдруг почувствовала, что она внутренне сжалась, отгородившись от меня стеной отчуждения.

Абсолютное безразличие овладело мной. С трудом поднялась с ди­вана: все тело ломило.

—Уже поздно, мне пора.

— Да, поздно...

— Ну, ты никому и ничего...

— Да-да, конечно, что ты!.. — Неловкое молчание.

— Прощай, Иринка! — Я повернулась и вышла в прихожую. Не зажигая света, надела плащ. Она вышла следом и тоже стояла в темно­те, безмолвная и подавленная. Я открыла дверь. Оглянулась.

— Еще раз, прощай!

Бежала по лестнице, перепрыгивая ступени.

— Прощай... — донесся сверху приглушенный расстоянием голос. Я выбежала в дождь.

Дождь, мелкий, моросящий, осенний, казалось, не имел ни начала, ни конца. Не разбирая дороги, я побрела куда глаза глядят. Мне хоте­лось сделаться частью этого холодного, окутанного дождем и туманом пространства, исчезнуть, раствориться в нем. И я брела, брела куда-то, и через некоторое время уже ощущала себя частью, про­должением бескрайнего и бесконечного ДОЖДЯ, который раскинул над миром свои полупрозрачные сети. Время остановилось.

Я пришла в себя в совершенно незнакомом месте. Пустынная, ухо­дящая вдаль улица, которую освещают редкие фонари. Деревянные покосившиеся домишки. Скользкая грязь под ногами да тишина, изред­ка прерываемая хриплым собачьим лаем. Вокруг — ни души. Я остано­вилась. Плащ намок и вместе с кофтой прилип к телу. Голова отяжеле­ла, словно тоже пропиталась сочащейся отовсюду влагой.

Неизвестно, где я? Пусть... Не знаю, куда идти? Ну и что. Все это не главное, все это не то... Меня преследовало странное чувство, что я должна понять нечто важное, таящееся где-то здесь, рядом, в капаю­щем, шлепающем, струящемся дожде.

И я снова пошла вперед, и воображаемые Влад, Иринка, мама го­ворили со мной. И я спорила с ними, пыталась понять, удержать подле себя, но помимо воли они возникали и затем расплывались в завесе дождя.

Вот темный силуэт Влада неслышно скользит рядом со мной.

— Ты должна поверить мне. Я не знал, что болен.

— Ты любил меня?

— Нет, ты же знаешь.

Во мраке ясно проступает Иринкино лицо: нахмуренные брови, су­ровый отчужденный взгляд.

— Никогда не смогу простить тебя. — Брезгливая гримаса искажа­ет ее лицо. — Это отвратительно!

— Но я любила его!

— Нашла оправдание! Отелло задушил Дездемону. Почему? Из любви к ней. И, тем не менее, ОН СОВЕРШИЛ ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

— Ты осуждаешь меня... Но за что? За что?!

Ее лицо блекнет и исчезает:

— За все. Все...

Я мучительно вглядываюсь во тьму. Только дождь кругом. Капли чмокают в лужах, стучат по крышам, повисают на ветвях деревьев. Я замерзла. Но брела куда-то, не разбирая дороги и не останавливаясь. Не в состоянии остановиться. Наконец, силы покинули меня. Еще не­сколько шагов — и я просто упаду в эту липкую холодную грязь. А дождь будет все так же идти-и-идти-и-идти... Я беспомощно огляну­лась — скамейка! Стоит, робко притулилась к забору. Я подошла и тя­жело опустилась на нее.

Почему так жесток ко мне этот мир? В чем моя вина? В чем?! Не понимаю... Не понимаю...

Мне стало казаться, что жизнь кончена, что впереди нет и не будет ничего, кроме череды тоскливых и пустых дней. Острая жалость к самой себе охватила меня, и я заплакала. Слезы смешивались с дождем и сте­кали по моему лицу.

Наплакавшись вдоволь, я впала в какое-то оцепенение. Мыслей не было. Взгляд блуждал без цели, автоматически регистрируя окружаю­щее, пока не наткнулся на фонарный столб с тусклой электрической лампочкой наверху. Я стала равнодушно смотреть на лампочку — и вдруг УВИДЕЛА.

Лампочку окружал ореол. Неяркий электрический свет, преломля­ясь в мириадах подвешенных в воздухе капелек, создавал разноцветное сиянье. Центр лампочки, словно разъяренный дикобраз, ощетинился сотнями лучиков-игл. Разной длины, оттенка, цвета, они пересекались концентрическими окружностями, исходящими из сердца материнской лампочки. Окружности — зеленоватые, голубые, желтые, малиновые — пульсировали, жили, переходили одна в другую, переливаясь нежными тонами ожившей радуги. И все это было таким легким, странным, эфе­мерным; таким непостижимо красивым!

Я словно очнулась и с восторженным изумлением оглянулась вокруг. Глянцевые мокрые деревья причудливо изогнули ветви в таинственном и гротескном танце. Они отбрасывали черные размытые тени, которые напоминали фантастических чудовищ. И это было чудесно! У ног моих бежал мутный ручеек с хлопьями грязной пены. Вот он пронес на своей спинке желтый лист — кораблик. Я быстро наклонилась и выхватила его из потока. И тут же была наказана: за шиворот мне пролился целый водопад холодной воды с платка. Но это было даже приятно!

Все чувства обострились до предела. С небывалой силой вторглись в меня окружающие запахи: опавшей прелой листвы, влажной осенней земли, просто запах дождя. Ноздри раздувались. Хотелось бесконечно стоять здесь и дышать, дышать полной грудью.

Внезапно пришедшее ощущение жизни, силы и молодости потрясло меня.

Пусть этот мир несправедлив ко мне! Но КАК ЖЕ ОН ПРЕКРА­СЕН!..

Я легко поднялась со скамейки и тихонько, стараясь не растерять то новое, что так внезапно возникло во мне, пошла обратно.

Дождь усилился. Дорога представляла собой сплошной поток жид­кой грязи, по которой я и брела, проваливаясь по щиколотку. Холод по­степенно завладевал моим телом, и, в конце концов, я совершенно окоче­нела. Но зато странным образом прояснились мысли. Они сделались чет­кими, отточенными, злыми.

Почему этот мир так жесток ко мне?

Не преувеличивай. Мир не жесток и не добр. Он просто никакой. Вся неправильность заключена в тебе.

Во мне... Иринка... я верила ей как самой себе. Она предала меня. И себя, нашу дружбу.

Не думай об этом. Она просто человек. Обыкновенный. И окажись на ее месте ты...

Нет! Нет... А впрочем, не знаю. Неужели я поступила бы точно так же?

Вот видишь, ты не можешь ответить за себя. Что говорить о ней? Ты должна понять и простить ее.

Я прощаю... Что толку?

Не так сразу. Влад... ты любила его. Простишь ли ты его когда-нибудь?

Нет.

Быть может, ты недостаточно любила?

Бесконечно... И так же бесконечно доверяла. Слепо доверяла... Я не виню его ни в чем. Я могла бы простить нелюбовь, даже болезнь. Но вот своего доверия к нему — никогда.

Итак...

Понимаю. Мне слишком нравились елочные украшения. Жизнь — как блестящий елочный шарик. В нем отражается весь мир, сверкаю­щий, яркий — и искаженный. В этом зеркальном мире я и жила. Но од­нажды подул ветер, шарик упал и разбился. Вдребезги... Стоит ли склеи­вать осколки? Это бессмысленно.

Я стремилась к счастью. Хотела быть счастливой. Просто счастли­вой — и ничего более. Быть может, это и было моей ошибкой?..

И вот я снова живу, дышу, надеюсь. Не предательство ли это по от­ношению к самой себе? Не лучше ли было умереть тогда?

Нет, не то... не то... Я хочу жить. Я буду жить дальше; поступлю в институт, стану учиться. И я буду счастлива когда-нибудь. Непремен­но буду! Когда-нибудь...

„ИНКА"

Повесть

НАТАЛИИ Ш.

На экране дисплея высвечиваются команды. Напряженно вглядываюсь в аккуратные шеренги строк. Снова! Замелька­ло, сбилось, пошла ерунда.

— Не в ту степь старушка заехала... — разочарованно тя­нет Володя (не женат, только из института, масса напускной солидности и запорожские усы).

— Виновата машина, кто же еще? — Я говорю вообще, не адресуясь ни к кому конкретно. — Три лба с высшим образо­ванием не могут отладить одну программу.

Несколько мгновений абсолютной тишины.

— Как ты думаешь, Миша, — произносит Толик, делая вид, что меня тут нет, — отчего у нее скверный характер?

— У кого? — в замешательстве переспрашивает тот.

— У машины, конечно!

Толика можно простить: уже тридцать семь, распирает амбиция — и вдруг женское руководство в моем лице.

— Даю три дня на доводку, — змеиным тоном произ­ношу я, — потом пеняйте на себя! — поворачиваюсь и иду к двери.