— Какие мы страшные... — несется следом,

С удовольствием хлопаю дверью.

Щеки горят. Коридор длинный стерильно-белый, не ВЦ, а больница какая-то. Хорошо, что навстречу никого. Не-ет, Люся права, тысячу раз права! Надо их приструнить — сов­сем обнаглели. Явственно слышу в ушах ее низкий уверенный голос: «Распустила, ты своих гавриков, Лизавета, так рабо­тать нельзя!»

Но если разобраться, права, пожалуй, я. Толик комплексует, потому что над ним начальник — женщина, к тому же молодая. Суперначальство — руководитель группы! Зато у ме­ня стаж работы на этом месте восемь лет, а у него второй год. Володя просто усатый мальчишка, потому и строит из себя умудренного жизненным опытом мужа — наблюдать со стороны просто смех.

Помочь им с отладкой?.. Ну уж дудки! Пусть пошевелят мозгами — не только в остроумии изощряться. Да и спесь скорей сойдет!

Захожу к себе в кабинет. Одно название — «кабинет». Закуточек. Комнатушка с письменным столом, заваленным бу­мажными простынями с нескончаемыми колонками цифр. Сажусь за стол и расчищаю в бумажных завалах крохотное жизненное пространство: надо посидеть, подумать. Егор Степаныч, мой непосредственный шеф, подкинул нестандартную задачку. Года полтора тому я его поразила: составила алго­ритм решения уравнений, над которыми группа Зырянова би­лась, наверное, с месяц. Я тоже попыхтела — зато акции мои резко подскочили. И теперь в интеллектуальном отношении я для всех «свой парень». Зырянов же косятся до сих пор — самолюбие.

А ребятки мои расстроились. Сегодняшний выпад Толика — месть за скромный букетик астр, что вчера появился на моем столе. Вздумали ревновать к Е.С. Почему они возомнили, что цветы от него?

Если подумать — он штучка, наш Е.С.! В совершенстве овладел принципом «разделяй и властвуй». Постоянно подогревает здоровую конкуренцию между группой Зырянова и моей. Считает, что дух соперничества стимулирует, когда не превращается в открытую склоку, конечно. Впрочем, до этого дело не дойдет никогда, ибо держащая бразды правления рука тверда.

Никак не могу сосредоточиться. Голова наотрез отказыва­ется работать. Как я благодарна этой норе за возможность побыть наедине с собой! Необязательно создавать видимость работы, следить за выражением лица, когда все валится из рук. Вот сижу сейчас и смотрю в окно. А за окном дождь. Снова дождь.

Нехорошо получилось со Светой. Глупо. Не виделись столько лет, нос к носу столкнулись — и я прошествовала мимо. Подругу детства не признала — каково? Еще подумает, что зазналась…

...Обедать я ходила в кафе. Там все наши кормятся. Погода уже хмурилась, но настроение у меня было прекрасное: два выходных впереди, да и Толик не успел его испортить. Я пересекла улицу и едва ступила на тротуар, как меня окликнули.

— Лиза!

Несколько мгновений я в недоумении глядела в полное обрадованное лицо женщины.

— Не может быть... Света! Мы расцеловались.

— Что, — без конца спрашивала она, — я сильно измени­лась? Не узнать? День-деньской как белка в колесе: готовка, стирка, уроки... Тебя бы на мое место! А, одним словом, семья! Ты вон как выглядишь — диета, наверно, какая-нибудь? — Она с завистью оглядела меня с головы до ног. — У меня на все эти диеты характера не хватает. Не ем, не ем, а потом как нажрусь — вся диета насмарку! — засмеялась. — Да и то, раз на свете живем, хоть со смаком поесть.

— Для матери троих детей ты смотришься неплохо. Но сбросить килограммчиков десять не повредит. Как дети? Муж?

— Растут. И конечно, дерутся, болеют, учатся. Двое маль­чишек как-никак. С мужем, сама знаешь, повезло мне — ина­че бы на троих не решилась. Одно иногда мучает: жить не­когда. Забыла, какой стороной книгу держат, могу и вверх ногами взять. Про кино и не мечтаю! — Она махнула рукой жестом нарочитого отчаяния. — Лет пять не была. Вот уж под­растут мои разбойники, тогда... Старшая-то, представь, хозяйничать пытается! Только десять исполнилось. — И ее лицо осветила улыбка. — Как твои дела? Замуж вышла?

— Что-то не берут... — я пожала плечами.

— С родителями живешь?

— В моем-то возрасте? Одна.

— Полегче.

Я кивнула.

— А служишь где? Ты НЭТИ кончала?

— Во-он, через дорогу, серый крематорий — наш НИИ. Инженер-математик на ВЦ.

Она задумчиво покачала головой:

— Всю жизнь по-своему повернула. Я — товаровед, а меч­тала стать актрисой. Мне кажется, у меня и способности бы­ли. Ты помнишь? — Она заглянула мне в глаза.

И на мгновенье сквозь призму памяти я увидела перед собой тоненькую яростную девушку с пылающим лицом — Свету Любящую. И сожаленье об ушедшем стеснило грудь.

— Помню, — сказала я после паузы, — конечно, помню.

Она уловила это сожаление и верно истолковала паузу, потому что вдруг смешалась, заторопилась и бросила по­спешно и грубовато:

— Ладно, бывай! Как-нибудь надо увидеться. Я пока до­ма сижу — ты звони.

— Буду... обязательно... — не сразу отозвалась я.

Оторвав от земли неподъемные сумки, она зашагала прочь, величаво неся свое расплывшееся уже тело. Я проводила ее взглядом. Ноги у нее остались прежними — длинные, строй­ные, будто точеные. Совсем как в шестнадцать, когда она влю­билась. Избраннику было двадцать три, к тому же у него бы­ла девушка, которую Света презирала и ненавидела всеми фибрами души. Той шел двадцатый год — совсем старуха.

Мой бог, сколько прошло лет! Встречая давних друзей, мы вдруг понимаем, как сами изменились. Я побрела в свое кафе. Конечно, я не в том возрасте, когда начинает мучить ностальгия по юности, но в воображении уже замелькали события четырнадцатилетней давности.

...В девятом классе мы были со Светой лучшими подру­гами, поэтому ее любовь круто изменила наше времяпрепро­вождение. Были забыты самые соблазнительные заборы и стройки в округе, а мальчишки из нашего класса вместе с их глупыми записками подвергнуты остракизму. По вечерам мы натягивали безразмерные «взрослые» чулки и солидно дефилировали по улице, подстерегая его возвращение. Фи­гура Сергея, возникшая на отдаленном перекрестке, застав­ляла Свету судорожно цепляться за мою руку, словно она боялась упасть. Мы медленно шли на сближение.

Я вижу его очень отчетливо. Как он шагает нам навстречу, весело помахивая веточкой. А Света все тяжелее обви­сает на моей руке и едва переставляет ноги.

Мы сходимся в какой-то точке пространства-времени.

— Деткам наше с кисточкой! — посмеивается он, щелкая Свету по носу.

— Сам ты детка! — огрызаюсь я. Но мы уже разминулись.

Потом мы долго сидим в заветной беседке, и Света, красная и дрожащая от пережитого, подробно описывает мне свои чувства. Я внимаю ей с любопытством, в глубине души не признавая за Сергеем права на звание возлюбленного, мы знакомы с детства — он такой обычный.

Мое понимание настоящей любви неопределенно и рас­плывчато. Это нечто таинственное, непостижимое, возвышенное. Свету мне немного жаль. Ее чувство к реальному соседу Сережке — слишком земное. У меня все будет по-другому. Ры­царь в джинсах? Почему бы и нет? Любовь должна быть не обыкновенна!

Стыдно вспоминать — но мы следили за Сергеем. Наблюдательный пункт помещался на тополе, что рос возле его до­ма. Это было старое громадное дерево с корой, напоминавшей потоки застывшей лавы. Чем выше мы взбирались, тем более гладкой и живой становилась кора на ветках и стволе и наконец превращалась в нежную зеленовато-желтую кожицу.

Едва сгущались сумерки, мы незаметно проникали во двор и вскарабкивались на дерево. Света с замиранием сердца созерцала предмет любви, я морально ее поддерживала. Впрочем, надолго меня не хватало, ничего интересного в том, чтобы пялиться в Сережкины окна, я не находила. А потому взбиралась выше, в удобную развилку, где грезила, глядя на звезды, о чем-то несбыточном и прекрасном.

Однажды, кажется, в августе — потому что ночи стояли черные и метеорные следы то и дело чертили небо, мы заня­ли свои дежурные места: я — в развилке, Света — ниже. Все три окна Сергея были ярко освещены, и видно было, как он снует там, за стеклянной преградой.

— Иди сюда, — прошипела снизу Света.

Я спустилась к ней. И тоже стала смотреть. На накрытом столе в одной из комнат стояли две тарелки, бокалы, бутылка и цветы в вазе.

— Ждет гостей, — вслух подумала я. — И цветы... Света ткнула меня в бок, и я примолкла.

Сергей то и дело подходил к зеркалу, приглаживал воло­сы, поправлял галстук. Потом бродил по комнате, поглядывая на часы, курил — и вдруг выключил свет. Мы взвыли от до­сады. У распахнутого окна замаячило светлое пятно его со­рочки. Потом окно закрылось, и свет зажегся вновь. И снова он кружил по комнате, поминутно взглядывая на часы.

Мы недоумевали.

Вот он бросился в прихожую.

— Кого там принесло? — тревожно спросила Света.

В комнату вошла «старуха»!

Света окаменела. Сергей отодвинул стул и помог девушке сесть за стол. Они ели, смеялись, болтали. Света не шевелилась. В комнате притушили свет: видно было два силуэта — танцевали, тесно прижавшись друг к другу, и целовались. Потом свет погас.

Охнув, словно ее подстрелили, Света кубарем скатилась с дерева и заметалась по двору. Я испугалась, спрыгнула следом и попыталась остановить ее. Не тут-то было! Она увертывалась от меня и металась, будто в западне. Вдруг обо что-то споткнулась, наклонилась и подобрала камень, явно намереваясь запустить в ненавистное окно. Тут я прыг­нула на нее — и мы покатились по земле. Ревность удесяте­рила ее силы. Она царапалась, кусалась, рычала, но в какой-то миг вдруг обмякла и заплакала. Мы поднялись на ноги и побрели в беседку.

Дома резонно поинтересовались, чем я занимаюсь ночами. Состроив невинную рожу, я объяснила, что сорвалась с дерева прямо в кусты. Мама схватилась за сердце, и я благополучно прошмыгнула в свою комнату. Саднило лицо, шею, плечи.