Недели две Света бродила бледной тоскующей тенью, но постепенно оклемалась, и когда через месяц бывший ее воз­любленный отправился со «старухой» под венец, на моей подруге внешне это никак не отразилось.

После школы я поступила в институт, а Света выскочила замуж. Наши встречи делалась все реже — разные интересы, разный круг общения. Она закончила торговый техникум и на этом остановилась...

Что-то ты размечталась! Пора за работу. Не хочется... Со­циологи подсчитали, что послеобеденное время примерно в два раза «дешевле» дообеденного. А тут еще конец недели, усталость плюс стремление к законному отдыху...

Работать, дорогая, работать! Где тут они у меня?.. Та-ак... Переходные процессы в нелинейных цепях описываются диф­ференциальными уравнениями второго порядка... Стандарт­ной программы у нас нет. Будем составлять алгоритм... Ну что, поехали?..

Двух часов как не бывало. В понедельник гляну еще све­жим взглядом. Когда влазишь в формулы — время просто та­ет. Математика — мой любимый предмет со школы. И в ин­ституте увлекали меня и теория графов, и Булева алгебра, и теория бесконечно малых... Но самое забавное: из всего этого математического сонма до сих пор самыми трудными представляются мне основанные на строгой логике арифмети­ческие задачки, которые мы решали в четвертом классе!

Четвертый класс... Мальчишки побаивались меня. И тог­да же я получила первое в своей жизни любовное послание. Оно гласило: «Лиза, давай дружить!» Дружить с Витькой Басовым я не стала — у него были уши лопухами. Да и мое стремление к замужеству как-то пригасилось школьной жизнью.

Моя самая серьезная попытка выйти замуж была пред­принята в три с половиной года…

Жениха величали Васей, ему уже исполнилось пять. Труд­но сейчас вообразить, каким образом мы с ним могли прий­ти к мысли пожениться, но однажды я вернулась с улицы домой и стала требовать у взрослых свое лучшее, «свадеб­ное», платье, чем насмешила всех. Оскорбленная столь не­серьезным отношением, я кричала, плакала, топала ногами. Платье мне так и не дали.

Листая старый альбом, я натыкаюсь порой на фотогра­фию, с которой на меня исподлобья глядит чуть косящая трехлетняя личность с огромным бантом в волосах и в лю­бимом «свадебном» платье, глядит с безграничной уверенно­стью в себе и своем праве на существование.

...Ловлю себя на том, что давным-давно глазею в окно, удобно опершись щекой на руку, и, мысленно себя пристру­нив, пытаюсь углубиться в бумаги. Мое не слишком упорное стремление к деятельности нарушается стуком в дверь. Очень осторожным и деликатным. Поднимаю глаза с долей раздражения: только собралась работать. В приоткрывшуюся щель нерешительно заглядывает Мишина лохматая голова.

— К тебе можно? — вежливо интересуется голова.

— Входи, — вздыхаю я.

И он входит.

Как всегда, чертовски серьезен и поэтому вызывает у ме­ня внутреннюю усмешку. Он высок, худощав, медлителен и чем-то напоминает гигантского ленивца, для полноты сходства только б шерстью порасти. Ах, Миша, милый Миша, доб­рый Миша!.. Мы учились на одном курсе, но в разных потоках, и я по сей день ему нравлюсь. Несмотря на дружеское расположение, про себя я крещу его «недотепой». Нет в нем той радости жизни, которая делает человека живым и притягательным. Да и в межличностных отношениях просто ди­тя, видит только верхушку айсберга — им легко манипули­ровать. Впрочем, человек хороший и специалист неплохой. Это про него когда-то сказал Чацкий:

Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей —

Высокий идеал московских всех мужей...

В порыве самоуничижения иногда упрекаю себя за то, что держу его «на подхвате». Не будь он таким нестерпимо мо­нотонным...

Вечерами он часто звонит мне:

— Это ты, Лиза?

— Я, Миша, кто же еще?

— Здравствуй, Лиза.

— Добрый вечер, Миша. Мы, кажется, встречались на ра­боте?

— Это ж днем!.. — пауза. — Чем занимаешься?

Сие означает: можно приехать?

Помолчав, без видимого энтузиазма отвечаю:

— Варю на ужин кашку.

— Кашку... Ты серьезно?

— Вполне. — Я уже решила, что видеть его мне вовсе не хочется, и разговор тянется инерцией вежливости. — Кушать-то надо.

— Но от каши полнеют.

— Я худею. Ой, горит уже! — опускаю на рычаг трубку и занимаюсь прерванным чтением, шитьем и т. д.

После слов «Добрый вечер!» я иногда снисхожу до его не­мой просьбы и говорю: «Если хочешь, приезжай!» И, обрадованно воскликнув «сейчас!», он тащится через полгорода в автобусе, чтобы посмотреть вместе со мною двадцать вторую серию какого-нибудь бесконечного телесериала.

Потом мы пьем чай и беседуем о том о сём — почти идил­лия. Миша старательно пересказывает очередные политиче­ские новости или пытается вспомнить свежий анекдот. Анекдот у него выходит пресным, политика скучной. Изредка поддерживая разговор междометиями, я ловко обхожу тему беспросветного мужского одиночества вообще и Мишиного в частности. Особенно опасаюсь, что он может впасть в миро­вую скорбь и начать выпытывать у меня смысл жизни, кото­рого я не знаю. Вопрос земного недолгого бытия волнует его, как подростка.

Порой я с самым невинным видом подбрасываю ему для затравки фразочку типа: «Человеческое существование принципиально не отличается от существования кишечнополостного создания», и жду.

Пренебрежение высшим назначеньем человека преобража­ет Мишу до неузнаваемости. Заснять бы на пленку, с каким пафосом он уличает меня в цинизме! Как обстоятельно, с цитатами, доказывает, что «смысл жизни» — категория философско-этическая, вне которой личности не существует! В меня даже сомнение закрадывается, так ли уж он недотепист?

Я продолжаю развлекаться и высказываюсь в том духе, что все религиозные догмы и философские построения пропахли нафталином истории и потерпели фиаско, а потому ссылать­ся на них глупо — надо думать собственной головой. Миша, однако, вещает от имени столетий: думать собственной голо­вой он либо не желает, либо просто не умеет. Время идет, пока, наконец, наши бесплодные ночные прения и необоримое же­лание уснуть не доводят меня до белого каления, и мне стоит огромных трудов удержать себя от оскорбления действием (выставление Миши за дверь — самый последний и наиболее действенный аргумент наших философских споров).

Уже с полгода подобных накладок в наших отношениях не случалось. Миша терпелив и задумчив. Он ждет подхо­дящего момента для торжественного произнесения тщательно приготовленной фразы. Я это предчувствую и — коварная личность! — каждый раз слегка ошарашиваю потенциального жениха очередной выходкой. Важный разговор автоматически пере­носится «на потом», а Миша удрученно трясется в автобусе домой, чтобы на сон грядущий прийти к печальному заклю­чению — заветные слова нужно было произнести сегодня!..

Эти мысли занимают доли секунды. Миша проходит к столу, садится напротив меня и вопрошающе смотрит.

— Ну и... — говорю я.

— Ты обиделась на нас?

— А стоит?

— Не знаю. — Он со вздохом пожимает плечами. — Нет, наверно.

— Ты пришел сюда и оторвал от работы, чтобы об этом спросить? — не очень приветливо интересуюсь я.

— Не совсем... — в замешательстве он тянет время.

Я молча смотрю на него, нет настроения бросать спасательный круг.

— Сегодня пятница, — произносит он.

Киваю согласно:

— Святой день.

— И святой! — огрызается он. — Ты серьезной бываешь?

Покаянно скрещиваю руки на груди и склоняю голову,

— Меньше чем через час заканчивается рабочий день. Ве­чер у тебя свободный?

— А-а-а... — тяну время теперь уже я, — а что, есть идея?

— В кафе посидим? — просительно говорит он.

— Оно, конечно, можно... — раздумчиво соглашаюсь я. — Решено! Диспозиция такова: встречаемся в книжном магази­не через тридцать минут после звонка.

В Мишиных глазах недоумение: серьезно я или дурю его?

— Договорились? — переспрашивает он.

Утвердительно трясу головой.

Миша в приподнятом настроении направляется к двери, но, не дойдя двух шагов, останавливается и стоит, переминаясь с ноги на ногу, не поднимая на меня взгляда.

— Ну что еще, чадушко? — спрашиваю проникновенным голосом.

Он облизывает губы и скороговоркой проговаривает:

— А букетик здесь откуда?

Дался им этот букетик! Ничего, пусть поломают головы.

Напускаю на себя таинственность.

— Не догадываешься? — сверлю Мишу взглядом, потом указываю на потолок.

— Сам?! — Он потрясенно умолкает.

Со значением щурюсь и позволяю себе полуулыбку.

— Ну, ты даешь! — бесшумно выходит, осторожно притво­рив дверь.

Давлюсь от смеха: ничего-то он не понял! Подхожу к ок­ну. Струйки дождя чертят стекло неправильными траекто­риями. Их вид не вызывает энтузиазма. Хорошо, что захва­тила зонтик — так называемый «плащ» почему-то промо­кает.

Не работается — и баста! У машины бывает сбой, а я человек. Пойти взглянуть на своих программисточек? Наташа, наверно, красит ногти, пряча лак в приоткрытом ящике стола, Зоя витает в облаках, изображая при этом напряжение мысли, а Вера взахлеб расписывает, какой невероятный батник достала, — до конца рабочего дня ми­нуты.

Вхожу.

— Ой, Лизавета Андреевна!

Наташенька — сама непосредственность, поэтому ее вопль еще долго будет стоять в ушах.

Осматриваюсь — так и есть! Мгновенно вдвинутый ящик стола, невинный взор спустившейся с горных высей Зои, вот только беседа шла не о батнике.

— О чем ты, Верочка, рассказывала с таким жаром? — интересуюсь, лавируя между столами. — Опять купила что-нибудь «сверх»?

— Пиджак! — напора эмоций не выдерживает Наташень­ка. — Елизавета Андреевна, представляете, японский светлый пиджак за свою цену!

— Хмм... потрясающе... — соглашаюсь я. — Как дела, девочки? Чтобы в понедельник на моем столе лежали...

— Елизавета Андреевна, — с укором перебивает меня со­лидная Марина, — разве мы вас подводили?