Но потом мужчины несколько оживились и стали обсуж­дать свои внутрилабораторные дела, и я заскучала. Мне хо­телось поговорить о гораздо более интересных вещах, чем поведение белков с неудобоваримыми названиями. Под пред­логом помощи Люсе я сбежала на кухню.

— Чего смылась-то? — не очень светски спросила та. — Я из кожи вон лезу, чтобы всем угодить, а она, видите ли, нос воротит.

— Им без меня про свою биологию говорить сподручней. Если бы я перед ними вдруг начала математические модели расписывать, как бы это смотрелось?

— Дура. Мужик перед ней хвост распустил — она еще рожи корчит.

— Ты помешалась на своем Олеге? Нет в нем ничего такого. Хочу домой.

— Раз в жизни ни черта не смыслишь, — внезапно озли­лась Люся, — так делай, что умные люди советуют. Олег этот никудышный — интеллигент уж и не знаю в каком поколении. При нем ухо востро держать надо и не демонстрировать своих плебейских замашек.

— Манеры у меня не те? — обиделась я.

— Ой, не о тебе речь-то! Вообще.

— Возраст у меня не тот, чтобы перед каждым мужиком кино гнать.

— Балда... — уже более спокойно отреагировала на мой очеред­ной «взбрык» Люся. — Какой же он «каждый»? В Городке живет. Я его в гости заманивала-заманивала. Для тебя, меж­ду прочим! Умница, обаяшка, не женат — что еще? — Она по­жала плечами. — Дамочки за ним настоящую охоту устроили.

— Уж и охоту! — не вполне уверенно фыркнула я. Она ожгла меня своим огненным глазом — и свеженамазанный бутерброд с аккуратным оранжевым слоем икринок, бывший у нее в руке, шмякнулся на пол.

— Ч-черт! — выругалась она, поднимая его с пола и сду­вая с него пыль, — хоть не икрой. Игорешке подставлю — с ним ничего не сделается! — осторожно поместила многострадальный бутерброд на плоское блюдо к таким же оранже­вым, масляно поблескивающим собратьям, и мы вернулись в комнату.

Беседа скоро сделалась раскованней и оживленней. Мы с Олегом скрестили шпаги в области литературы. С напускной небрежностью, однако настойчиво, он пытался утвердить свое превосходство — этого я ему не позволила. Он воспользовал­ся запрещенным приемом и заговорил о непереводившихся английских бестселлерах. Фокус не удался, я владею англий­ским. Это поубавило его пыл,

Обстоятельно обсосав косточки литературной индейки, мы обратили взоры к живописи, потом к музыке. Разговор впол­не естественно перекинулся на японскую аппаратуру, недав­но купленную Игорем, и тот с гордостью ее нам продемонст­рировал. Из динамиков понеслись будоражащие кровь негри­тянские ритмы. Пригасили свет и начали танцевать, В настроении я люблю попрыгать и похулиганить. А если еще не­много кокетства, игры в искренность... По глазам Олега скоро поняла: он у меня на крючке.

Уходили вместе. Он счел нужным проводить меня, и мы еще долго бродили по Березовой роще. И сытая июльская луна блестела в темном небе, шелестели деревья, а поцелуи были долгими и вкусными. Поэтический антураж ночи разрушали полчища осатаневших комаров, не выдержав зудя­щей атаки которых мы бросились искать спасения у меня дома.

Не знаю почему, но мы не переспали. Просто сидели и болтали, поддразнивая друг друга. Уснули ближе к четырем: я на своем диване, он — на матрасе в кухне.

Проснулись невыспавшиеся, бледные. Скрывая неловкость, выпили по паре чашек кофе и вышли на лестничную площад­ку. Пока я возилась с замком, приоткрылась дверь напротив и сверкнул любопытствующий глазок. Я не успела возмутить­ся, как дверь захлопнулась.

— Тьфу! — фыркнула я в сердцах.

— Что — так всегда?

— Почти, — буркнула я, подстерегая лифт.

Но кнопка лифта мигнула и снова зажглась ехидным красным светом.

— Сроду не дождешься! — Я махнула рукой. — Побежали!

Мы расстались на автобусной остановке.

День выдался каким-то бестолковым и сумбурным, что зачастую бывает по понедельникам. В коридоре столкнулись с Люсей и едва успели обменяться традиционным «привет», как меня вызвали к шефу. Зато вечером созвонились, и я в лицах, подробно изобразила свои похождения, включая злющих комаров.

— Встретиться договорились? — деловито спросила она.

— Точно нет. Он записал номер телефона,

— Зря ты его провожала утром, все-таки мужик. Пусть бы добирался сам.

— Из нашего околотка пока выберешься! А ему в Горо­док на работу, К тому же мы пришли ночью.

— Все верно, — согласилась она, — и все-таки зря!

Мы порассуждали еще о странностях мужской натуры, о капризах погоды и видах на урожай.

С неделю я ждала его звонка. Он не звонил. Я оскорбилась и ждать перестала.

...Нужно поспешить к себе, думаю я. Сейчас конец рабо­чего дня, если окажусь в потоке разбегающихся по домам людей — выбраться из него будет нелегко... Я убыстряю шаг, подхожу к кабинету и едва берусь за дверную ручку, как пронзительный звон наполняет коридоры и лестничные площадки нашего НИИ, И сразу хлопает множество дверей, длинные коридоры наполняются гулом толпы. Я ныряю к се­бе, с облегчением закрываю дверь. Кстати, что это я вспом­нила Олега?.. Ах, это Люсино: «Познакомлю, если хочешь...»

…Он позвонил через месяц, и я не узнала его. Придирчиво и долго выясняла, с кем говорю, пока он не назвался. Особого восторга не проявила, и это его задело. Он позвонил на следующий день и через день. Потом последовало приглашение на концерт...

Ситуация стала входить в стандартные берега. Мы сде­лались любовниками. Вблизи все оказалось проще — и сложнее. Олег был снобом. Это была не поза, но жизненная позиция. Мне снобизм чужд, однако Олег был умен. Я могу многое простить за ум. Постепенно я поняла, что это, пожалуй, не ум, а эрудиция.

Первая трещинка зазмеилась между нами, едва я ощутила себя в чем-то сильнее. Олег не был слабым — но был ведомым. Однажды в хорошем расположении духа он показы­вал мне семейный альбом. Если судить по фотографиям, его мать имела железный характер: твердый прямой взгляд, тяжелый подбородок. Как личность она подавляла сына, с детства и до университета расписав его жизненный путь. Он неохотно распространялся о ней, но по отдельным фразам и намекам я поняла, что сын обожал мать и одновременно старался уйти из-под ее опеки.

После университета его взяли в лабораторию, где вскоре, не без помощи шефа, он защитился. Жизненным кредо Оле­га был успех. Он жаждал славы и поклонения. Но привычка быть под чьим-то руководством (сначала матери, потом ше­фа) оказала ему плохую услугу. Уже три года он работал над докторской, хотя в глубине души знал, что не вытянет. Не вытянет — потому что свобода выбора решений и самосто­ятельность научного поиска были ему не по плечу. Видно, в тяжкую пору — неуверенности и смуты — я ему и подвернулась, и он интуитивно ухватился за меня, как за соломинку.

Наконец его серьезные намерения созрели, и он решил приоткрыть надо мной завесу тайны. Другими словами, пригласил меня на раут, как он выразился. Трястись целый час в переполненном автобусе — приятного мало, к тому же во мне бродили сомнения в целесообразности подобных «смотрин», но любопытство пересилило, и я поехала.

Его однокомнатная квартира находилась на Молодежном проспекте, поблизости от остановки с романтическим назва­нием «Черемуховая». В довольно большой комнате привле­кали внимание стол темного дерева, вероятно, конца прошлого века и старое кресло, которое он когда-то купил по дешевке у одинокого старика. На столе торжествовала бронзо­вая чернильница и лежали очиненные гусиные перья. По краям возвышались две аккуратные стопочки книг.

Одет он был журнально-элегантно: костюм цвета беж, тер­ракотовый галстук, коричневые носки. Бросил на меня оценивающий взгляд и остался доволен. Потом заговорил, вводя меня в курс дела.

— Мы идем к моему шефу отметить событие. Вышла в свет его монография. Весьма узкий круг. О тебе я кое-что расска­зывал. Мне будет приятно, если эти люди тебе понравятся,

— Сделаем. — Я легкомысленно пожала плечами. Предис­ловие вызывало раздражение.

— И давай без этого...

—  Чего — «этого»?

— Шуточек твоих.

— А я с рожденья несерьезная!

— Пора идти... — сказал он после напряженного молчания.

За проспектом начиналась зона коттеджей. Они стояли вдоль асфальтированной дуги шоссе, чуть отступив в сосно­вый бор, словно прячась от нескромных взоров. Каждый строился по индивидуальному проекту; приятно было смотреть на разноцветные домики, не повторявшие один другой. Олег позвонил. Дверь от­ворила миловидная, лет сорока женщина. Мы встретились взглядами и почувствовали взаимную симпатию.

— Наталья Семеновна, — церемонно заговорил Олег, про­ходя в обширную переднюю, — позвольте вам представить Елизавету Андреевну Белопольскую.

Вежливые обоюдные улыбки. Олег помогает мне раздеться. Круг был действительно «узкий». В гостиной находились трое мужчин и девица в излишне открытом платье. Стоять спокойно она не желала и изгибалась то так, то сяк, демон­стрируя свои прелести и свое платье. Олег перезнакомил ме­ня со всеми. Мужчины наговорили мне вежливых компли­ментов. Я улыбалась и скромно отмалчивалась.

— Не смущайтесь, — доверительно шепнула мне хозяйка, — здесь все свои. Ободряюще кивнула и с озабоченным видом удалилась.

Девица, державшая в руках книгу, вдруг зашвырнула ее и обратилась ко мне, жеманно акая на московский лад:

— Я тут недавно книгу историческую читала, так там про генерала Белопольского упоминается. Не ваш род­ственник?

Кажется, она пыталась меня уесть. Ох, и не терплю же я таких манерных куколок!

Тут же приняв соответствующую позу, я проблеяла:

— Это мой дед по материнской линии.

— Что вы говорите? — От удивления она перешла на нор­мальный человеческий язык и только открыла рот, чтобы спросить меня о чем-то еще, как Наталья Семеновна пригласила всех к столу.

Мужчины сразу приникли к коктейлям, а потом стали рьяно обсуждать монографию хозяина. Я тоже взяла высо­кий стакан и, сев в кресло, меланхолично принялась разгля­дывать экзотические сувениры, не забывая между делом при­кладываться к соломинке; коктейль оказался терпким, с гор­чинкой, я такие люблю. Внимание мое захватили «розы пу­стыни» — сероватые образования из спрессованного мелкого песка в форме цветочной чашечки. При взгляде на них пред­ставлялись бескрайние волны барханов, дымящихся под ветром, и слышался низкий протяжный звук — голос пустыни.