Девица вначале поизображала глубокую заинтересованность мужским разговором, но потом отошла и села в кресло ря­дом со мной. Она старалась держаться естественно, однако ее позы и жесты смотрелись нарочито. Покусывая густо накрашенные губы, она задала малозначительный вопрос по дедовой биографии, рассеянно выслушала ответ, а потом вдруг небрежно спросила, как я нахожу Олега.

— Интересен и, кажется, умен.

— Вы давно знакомы? — Она глядела в сторону, словно этот вопрос был просто долгом вежливости и ответ ее нисколько не занимал, однако пальцы непроизвольно выстуки­вали на полированной ручке кресла нервную дробь длинными кроваво-красными ногтями.

— Можно считать, да ... — ответила я неопределенно, вов­се не собираясь вдаваться в подробности наших с ним от­ношений.

Девица встрепенулась и стала расписывать, над какой за­хватывающе-интересной проблемой работает их лаборатория и какой талантливый ученый Олег Николаевич. Я посмотрела ей в лицо: взгляд черных, сильно подведенных глаз заметал­ся и юркнул в сторону. Она не была симпатичной — жидко­ватые прямые волосы, небольшое личико. Однако в ней ощу­щался темперамент.

— Наш Олег Николаевич такой человек, такой человек, что все мы в него слегка влюблены... — она пыталась гово­рить шутливо, но в голосе проскальзывали истерические нот­ки. — Я хочу сказать, весь женский персонал лаборатории! Он закончил школу с золотой медалью, университет с отличием, а теперь работает над докторской диссертацией... — Она просто не могла остановиться.

— Это ни о чем не говорит. — Я с вызовом пожала плечами. — И у меня диплом с отличием.

Ее слишком бурное оживление несколько меня коробило.

— У вас? — Похоже, ее это поразило, и она не успела отвести глаз, что-то жалкое мелькнуло в них и скрылось.

Я вдруг ощутила мгновенную симпатию к девице и нена­висть к Олегу. Зачем он это сделал? Бывшая любовница, ко­торая неравнодушна до сих пор... Захотелось пощекотать нер­вы и создать пикантную ситуацию? А может, проверить ме­ня на ревность? Или высокомерное пренебрежение людскими чувствами?

Мое самолюбие было задето. Мысленно поклявшись отом­стить, я взглянула на мужчин: с тонкой полуулыбочкой Олег рассказывал что-то своему шефу, а тот согласно кивал в такт его словам. В конце концов, деловой разговор прервался. Ко мне подошел хозяин и спросил, нравится ли мне Горо­док.

— В общем, да... — ответила я. Что тут еще скажешь?

— Ну, а как вы относитесь к кинематографу?

— Прекрасно! — И я широко улыбнулась.

— Вы знаете, я тоже... Это я говорю вам по секрету... — Симпатичней шеф у моего Олега, подумалось мне. Мы стояли со стаканами в руках и наблюдали друг друга. У не­го были глубокие залысины в темнеющих русых волосах, резкие, будто ножом проведенные морщины и светлые, слегка выцветшие глаза, глядящие излишне трезво.

— Кстати, вы смотрели «Мефистофеля»? — поинтересовал­ся он.

Я кивнула.

— И как находите?

— Вариации на тему о «Старике Хоттабыче».

Он хмыкнул, но глаза блеснули:

— Своеобразный подход.

Я пожала плечами.

Он сверлил меня глазами, словно пытаясь высветить нутро.

— Меня поразил актер... Клаус Мария Брандауэр! Какая разительная метаморфоза происходит с его героем! На наших глазах у талантливого актера крадут душу…

— Ах, — не выдержала и вмешалась ученая девица, ко­торую травмировало внимание шефа к моей скромной персо­не. — Фильм потрясает. Режиссер Иштван Сабо — гений!

— Скорее, режиссеру захотелось поумничать, — заметил» Олег, — и он отснял притчу, в которую намешал все, что под­вернулось под руку.

— Обычный фильм, — недовольно морщась, сказал молодой человек с невинными глазами-незабудками. — Неплохо поставленный. А вокруг него накручивают, накручивают…

Все как-то сконфузились за него.

— Ты, Ванечка, до таких фильмов еще не дорос! — хихикнула девица и чмокнула его в щеку, отпечатав бордовый кружок. Выдернула из его кармана платок и попыталась сте­реть помаду, но лишь размазала.

Молодой человек покраснел, стушевался и стал откручи­вать на своем пиджаке пуговицу, а разговор переметнулся на открытую в Доме ученых выставку работ модного столичного художника. Потом вспомянули недавнюю защиту диссер­тации неким Икс, который на вопросы оппонентов от волнения отвечал почти анекдотически. Местные остроумцы соот­ветствующим образом тотчас препарировали его фразочки, и теперь они гуляли по всему Городку, потешая публику. Ис­точник беседы иссяк, и Олег, точно рассчитав момент, стал прощаться.

Мы вышли на улицу. Накрапывал дождь. Я поежилась и взяла Олега под руку.

— Как тебе вечер? Удался? — спросил он, прижимая мой локоть.

— Да, в общем-то... Только больно уж ко мне присмат­ривались. С чего бы? — я быстро повернулась, стараясь уло­вить выражение его лица.

Он хмыкнул неопределенно и отвернулся. Потом сказал:

— Извини, надо было, конечно, предупредить. Я предста­вил тебя своей невестой.

— А-а, тогда понятно... — протянула я, останавливаясь я освобождая руку, — значит, невестой...

— Не вижу повода для трагедий. — Он был в некотором замешательстве, но отступать не собирался. — Зайдем ко мне и поговорим. Можешь считать это официальным предложе­нием руки и сердца.

— Благодарю за честь! — И я шутовски поклонилась.

— Из-за чего психуешь? Давай обсудим все спокойно. Он попытался меня обнять, но я вывернулась и побежала к автобусной остановке. Этот кретин свел меня со своей быв­шей пассией, да еще и невестой объявил! Обозленная до пре­дела, я уселась в такси и поехала домой. Готовить обеды, стирать бельишко и штопать носки — совсем не мое амплуа. И почему он решил, что я за него пойду?!

Неделю спустя мы помирились, А еще через месяц я с превеликим трудом выслушивала его монологи о собственной ценности. Подробные же отчеты о проклятых белках, кото­рые день за днем вели себя одинаково, вызывали приливы глухого, трудно контролируемого раздражения. Он любил по­сплетничать о шефе в коллегах. Мы все не без греха, но его сдобренные сарказмом рассказы, а еще больше привычка носить в кармане пилку и не к месту подпиливать ногти дово­дили меня до тихого исступления.

Отношения наши не сложились, и, конечно, в этом не были виновны ни белки, ни пилка для ногтей, ни сплетни о коллегах.

Я его понимала, жалела, пыталась привыкнуть к нему.

Он комплексовал, дергался, страдал. Внешнее обаяние скрывало мизантропа, которому представлялось, что за его спи­ной о нем говорятся только гадости. Наконец я от него ус­тала. Он сделался мне неприятен — и скучен. Пришло время расстаться.

Ссоры, нервотрепка, бесконечные выяснения отношений для меня невыносимы. Поэтому без всяких объяснений я превратилась для Олега в суперзанятого человека. Он постоянно звонил невпопад: ко мне приезжала погостить любимая под­руга, или наваливалась вдруг прорва работы, или я мучи­лась зверской мигренью.

Приемы примитивные, но за нос я его водила с месяц. Потом он вышел из-под контроля. Есть такие люди: стоит им почувствовать, что предмет ускользает из их рук, как он де­лается им жизненно необходимым. По вечерам он приезжал из Городка и ждал меня под дверью. Если звонил телефон, весь обращался в слух, чтобы позже не преминуть заметить, что, хотя человек я, безусловно, свободный, однако сущест­вуют в человеческом обществе определенные моральные нор­мы, которые...

Подобных страстей я никак не ожидала от Олега, и они поначалу развлекали меня, но скоро приелись. Теперь я об­щалась с ним по телефону исключительно междометиями и пресекала любые попытки с его стороны напроситься в го­сти, с ужасом представляя вечер, потерянный на выяснение отношений и брюзжание. А когда он однажды подстерег меня с сослуживцем и закатил на улице неприличную сцену, тер­пение мое лопнуло, и я открытым текстом послала его к черту.

Впрочем, он не успокоился, а, выждав неделю, появился снова. Но страсти уже погасли. Встречи наши постепенно сошли на нет, хотя он часто напоминал о себе по вечерам: молчал в телефонную трубку. Я слушала его дыхание, и во мне бродило полуосознанное чувство вины.

...Вынимаю из сумочки зеркало и пристрастно себя изучаю: синие глаза, темные ресницы и брови, длинные, цвета меда волосы. Нос подкачал немного — картошечкой. Но весь­ма пикантный (мнение знакомых мужчин). Фигура — блеск (источник информации тот же). Только рост — 164 см — в наше время маловат. Выдающиеся скулы и чуть приподнятые у висков глаза напоминают о наследии былых времен. Характер вредный... Я строю отражению рожу, потом под­крашиваю губы и бросаю взгляд на часы — опаздываю! По-солдатски надеваю плащ и вооружаюсь зонтиком. В путь — Миша уже заждался. Но какая уважающая себя женщина приходит вовремя?

Кафе «Рябинушка» декорировано чеканкой и деревом и, если так можно выразиться, стандартно уютно. Столики за­няты почти все, предсубботний вечер. Пока ждем официантку, глазею по сторонам. Могли бы и не попасть. Хорошо, что пошли сразу после работы. Эх, потанцуем!.. Смотрю на Мишу — он на меня.

— Как ты расцениваешь, — говорит, чтобы что-нибудь ска­зать, — назначат Симонова руководителем группы?

— Сомневаюсь. И забудем о работе! Скажи лучше, Толик на меня почему косится?

— Это, по-твоему, не работа?

— Межличностные отношения, — выкручиваюсь я, попав впросак. Ничего нового от Миши не узнаешь, зато сидеть не так тоскливо будет.

Он бормочет что-то свое, серьезное — я слушаю вполуха.

Гомон голосов, позвякиванье посуды, неопределенный шум от движения множества тел создают расслабляющий фон. Официантка приносит еду, и разговор сам собой преры­вается.

Но Миша не выдерживает долгого молчания. Мы лениво обсуждаем книгу о Наполеоне, последние институтские сплет­ни насчет мадам «О» и нашего шефа. Оркестранты вразнобой настраивают инструменты. Я закуриваю и расслабленно от­кидываюсь на спинку кресла. Меня больше не раздражают раскрашенные, как у матрешек, лица официанток, а заиграв­шие танго музыканты даже симпатичны.