Наш столик недалеко от эстрады. Вглядываюсь в лица музыкантов, стараясь прочесть их судьбы. За пианолой муж­чина лет сорока с тонкими чертами испитого лица, в глазах неврастенический блеск. Цвет лица желтоватый, наверно, больная печень. Считает себя неудачником и конченым чело­веком. А в молодости был красив, любим женщинами, и его имя, наверняка, произносилось в артистическом мире с мно­гообещающими интонациями. Тот, что играет на саксофоне, полноватый, похожий на сытого кота, кажется, вполне дово­лен жизнью. Открыто не халтурит, но и не выкладывается. Выдает на столько, сколько зарабатывает. Тощий парень с бас-гитарой… в нем что-то есть! То неуловимое, что обращает на себя внимание — талант? будущее?

Заразительный громкий смех невольно привлекает вни­мание. Я оглядываюсь. Нет, невозможно! Резко отвернувшись, замечаю, как прыгает в пальцах сигарета, и поспешно ее сминаю в пепельнице. Прошли годы — я ошиблась. Перево­жу дух, мысленно себя уговаривая. Конечно, я обозналась, ведь он сидел спиной ко мне. Воображение разыгралось… Подсмеиваюсь над собой, хотя внутри все дрожит, и снова, через силу, поворачиваю голову. Мужчина теперь сидит в по­лупрофиль — это он!!

Оркестрик гремит вовсю. Оживились, оттаяли лица му­зыкантов, заблестели глаза. Все новые и новые пары входят в круг. Как трудно, наверно, видеть перед собою праздник каждый день и изображать приличествующую случаю весе­лость!..

Разворачиваю стул таким образом, чтобы видеть Серого Волка. Десять лет прошло. Боже правый, десять лет!.. Посе­дел. Вроде похудел немного. Почему он вернулся в наш город? И что с ним за бабы?

— Где ты витаешь? — обиженно спрашивает Маша.

— За соседним столиком.

Хмыкает, приняв ответ за шутку,

...Жизнь моя в институте протекала безмятежно и ровно, до третьего курса. Я сдавала экзамены, ездила проводницей в поездах дальнего следования во время летнего трудового семестра, дружила с Павликом — и была вполне довольна со­бой. Тот памятный мне день первого сентября выдался, будто по заказу, солнечным и теплым. Радость встречи с сокурсниками, по-летнему щедрое солнце, смех, улыбки...

Прозвенел первый звонок, и включились укрепленные на кронштейнах телевизоры. Ректор поздравил студенческую братию и преподавательский состав с началом нового учеб­ного года. Снова зазвенел звонок. Первая лекция в семестре — теория вероятностей.

Он не вошел, ворвался в аудиторию. Стремительный, подтянутый, в костюме цвета стали. У меня перехватило дыхание. Этого не могло быть! И все же — вот он, стоит передо мною во плоти и крови. Случившееся было непостижимо и страшно. Дело в том, что когда мне было лет тринадцать, я попала на выставку старинного английского портрета. Тогда я зачитывалась Вальтером Скоттом и Александром Дюма, бредила рыцарями и мушкетерами. Я бродила по залам му­зея, всматриваясь в лица живших за столетия до меня, переходила от портрета к портрету, словно в ожидание чего-то. Наконец я замерла перед портретом молодого человека кисти неизвестного художника шестнадцатого века. Все мои грезы о рыцаре будто материализовались в этом бледном удлинен­ном лице с серыми глазами, пристальными и меланхоличными. Я смотрела на портрет так долго, что мне стало не по се­бе. Несколько раз он оживал потом во сне, но страшно мне уже не было. Спустя время воспоминание угасло. И вот теперь... Конечно, он много старше юноши на портрете — но это он! Я поняла, что погибла.

Появление человека в сером костюме вызвало смятение женской половины курса. Ребята не увидели в нем ничего за­мечательного, кроме длинного, «лошадиного», лица. Разговоры на всех переменах вращались вокруг Серого Волка — прозвище родилось само собой и приросло к нему мгно­венно.

Мир преобразился. Я вдруг увидела его красоту и многомерность. Люди, предметы, события были, конечно, все те же — и совсем другие. Интересней, значительней, глубже. Переполнявшие меня чувства нуждались в высоком стиле: я бра­ла на лекции томики Пушкина, Тютчева, Цветаевой и твердила их строки до умопомрачения. Когда меня спрашивали о чем-то, кажется, и отвечала в рифму. На меня махнули ру­кой и оставили в покое.

Скоро я вполне могла сойти за помешанную. Куда бы я ни смотрела, виделся мне только Серый Волк. Его лицо проступало на страницах книги, и я шептала ему слова люб­ви. В толпе на улице, в автобусе, в институтских коридо­рах, — повсюду мне мерещилась его фигура. А бессчетное чис­ло раз прокручивавшаяся в воображении картина — я набираю заветный номер его телефона — приводила меня в исступление.

­Наконец я не выдержала и позвонила ему домой. Не пом­ню даже, как набирала номер. Ничего не помню, кроме того, что судорожно прижимала к уху телефонную трубку. А по­том — его голос, как гром, землетрясение, лавина!..

А ведь это можно назвать счастьем, думаю я-сегодняш­няя, глядя на действительно привлекательного мужчину в сером костюме, в котором нет уже прежней тайны. Но в то время...

После телефонного звонка я несколько дней ходила сама не своя. Лекций по теории вероятностей ждала, наслажда­ясь своим ожиданием, предчувствуя, что через десять ми­нут... уже через восемь… пять… я снова увижу его. И — девяносто минут непрерывного счастья!

Его силуэт в дверном проеме вызывал холодок восторга. Его лицо виделось прекрасным и одухотворенным. Когда же он нисходил со своей кафедры, словно Зевс с Олимпа, и ненароком останавливался возле моего стола — судорога восхищения и ужаса сводила мое тело.

Серые глаза, прозрачные, со льдинкой. Суховатый корот­кий смешок...

Неодолимая потребность видеть Серого Волка превратила меня в его тень, его ангела-хранителя, его собачонку, под­стерегавшую каждый его шаг. Адрес, семейное положение, номера телефонов, рабочий и домашний, — все сделалось предметом моего пристального внимания.

Однажды я повстречала его с женой. Они неторопливо шли в направлении центра. Я перебежала на противополож­ную сторону улицы, обогнала их, пересекла дорогу снова и пошла им навстречу, чтобы разглядеть его жену. Под ногами остро поскрипывал свежевыпавший снежок, отчего город ка­зался посыпанным крахмалом. Полнеющая женщина в норковой коричневой шапочке буднично опиралась на его руку и что-то говорила протяжным певучим голосом. Лицо у нее было округлое и миловидное. Мы встретились с нею глазами — и разминулись. Я стояла, глядя им вслед. Через какое-то время она непроизвольно обернулась на мой пристальный взгляд. Я быстро склонилась, изображая, будто застёгиваю на сапоге молнию.

Самое странное, что тогда я не испытала ни ревности, ни зависти, ни даже горечи — так сильна была моя любовь. То, что было хорошо для Серого Волка, было хорошо и для ме­ня. Я тут же наделила его жену массой достоинств и почти полюбила.

...Мужчина за соседним столиком привычно откидывает со лба седеющую прядь, и знакомое это движение вызывает во мне болезненное эхо.

А тогда, десять лет назад, выждав несколько дней, я по­звонила снова.

— Алло…

Его неповторимый голос в телефонной трубке.

— Здравствуйте, — быстро выговариваю я, полузадохнувшись от волнения, — вы меня не знаете...

— Ну, давайте знакомиться! — шутливо отвечает он.

—Умоляю вас, не прерывайте, — попросила я, — иначе я спутаюсь и ничего не скажу. А я не могу больше молчать. Я с ума схожу. Может быть, уже сошла. Я вас люблю. Бе­зумно. Понимаете?! Это не розыгрыш и не глупая шутка. Я измучилась. Я вас люблю. Люблю! И простите меня... — Я бросила трубку и выскочила из кабины телефона-ав­томата.

Казалось, я не бегу, а лечу над вечерним затихающим бульваром — такое бурное ликование переполняло меня. Но потом поднялась досада: ведь я начисто забыла все те красивые, приготовленные заранее фразы, которые хотела сказать, и лепетала в трубку что-то о любви. А ведь он — самый умный, красивый, чудесный человек на земле! И мое собственное существование обретает смысл лишь в его присутст­вии...

…Официантка наконец приносит неизменную поджарку.

— Обрати внимание, — говорю я Мише, — слева и позади меня сидит Серый Волк. Помнишь?

— Тот, в которого ты была влюблена?

Молча киваю — человеку свойственно задавать неуместные вопросы.

Вглядывается:

— Вроде он. Постарел. А может, и не он... Точно, он!

Деланно смеюсь, скрывая возбуждение. Певичка в красном платье что-то старательно выводит под Пугачеву. Что если... Шальная мысль не отступает. Не стоит... Нет... Была не была!

Обращаюсь к Мише:

— Сейчас ты встанешь, пойдешь в оркестр и закажешь для меня «белый» танец.

Перестав от удивления жевать, он недоуменно смотрит на меня.

— Какое-нибудь дамское танго, — продолжаю я нетерпеливо, — они сообразят.

— Но если ты хочешь танцевать...

— Я хочу пригласить Серого Волка. Ты потанцуешь с одной из его дам, на собственный выбор.

— Зачем тебе... — начинает он.

Но, не дослушав, я капризно перебиваю:

— Такова моя воля — этого тебе достаточно?

— Достаточно. Если вопрос ставится таким образом... — Он приподнимается с места.

— Дожуй вначале, не срочно,— невольно усмеха­юсь я.

И он послушно садится, и снова принимается за свою поджарку. А я извлекаю из пачки сигарету и вдруг осознаю, что почти не волнуюсь.

Голос у низкорослой певички грудной, проникновенный, хрипловатый. Она старательно доводит свою песню до кон­ца, раскланивается и уходит с эстрады отдохнуть, поболтать и перекурить. Толкаю Мишу ногой под столом — он вскаки­вает и пробирается к оркестру. Что-то говорит музыкантам, лезет в карман. Какая сейчас такса — тройка, пятерка?.. Возвращается.

Ведущий объявляет «белый» танец. Я быстро встаю — не дать опомниться его спутницам! Подхожу и, пока они хихикают и кокетничают с ним, с улыбкой приглашаю. Физионо­мии дам вытягиваются. В его прозрачных серых глазах вспы­хивают огоньки, он отбрасывает со лба прядь, и вот мы уже идем к свободному от столиков пространству. Скосив глаза, вижу Мишу, плетущегося рядом с одной из дамочек, но это уже не имеет значения.