Рука партнера уверенно ложится на мою талию. В ней чувствуется сила, в этой руке с суховатой удлиненной ки­стью. Ткань серого костюма на ощупь жестковата. И все-таки я волнуюсь. Мне хочется, чтобы он узнал меня, мой Серый Волк. И я настойчиво заглядываю в его глаза, надеясь про­будить ответный отклик, хотя бы тень воспоминания о себе. Вот дрогнула едва заметно радужка его глаз, и черный зрачок расширился, словно открывая доступ внутрь.

— Мне знакомо ваше лицо... — говорит он. — Я скажу банальность — мы прежде не встречались?

Утвердительно опускаю веки.

Он старательно роется в памяти — ничего. Пытается нащупать связующую нить:

— Здесь, в этом городе?

— Тепло...

— Мгм...

— Одиннадцать лет назад, — прихожу я на помощь. — Вы тогда читали теорию вероятности в НЭТИ. Всего один се­местр. Там училась девятнадцатилетняя дурочка, которую я немного знаю. Это давняя история. Первая любовь...

— Девчонка, донимавшая меня телефонными звонками?

— Она самая! — не могу удержаться от улыбки.

— Вы изменились так, что не узнать.

Вопросительно приподнимаю брови.

— В лучшую сторону, конечно!

Быстро-быстро мигаю — щиплет глаза. В зале очень накурено.

— Милый, милый Владимир Сергеевич! Если бы вы толь­ко знали, как я вас тогда любила!.. — оказывается, сожаленье о несбывшемся может быть приятным. Оно уходят в прошлое, подергивается дымкой грусти и даже самой острой боли при­дает горьковатый и сладостный оттенок. — Никогда я не позволяла себе звонить вам из дома. Всегда с улицы, из буд­ки телефона-автомата. Мне нужно было остаться одной. Ваш голос был той драгоценностью, которой я не желала делиться ни с кем. Ваши слова, даже интонацию я должна была пережить...

— В двадцать лет любое увлечение принимаешь за лю­бовь, — вздохнул он.

— О да! Но вот сегодня, когда мы встретились и навряд ли когда-нибудь увидимся вновь, мне хочется сказать вам... Нет! Бесконечно благодарна я вам за то чувство — называйте его как угодно: увлечением, любовью! — которое испыта­ла тогда. С тех пор ничего подобного не было в моей жизни.

Моя открытость смутила его.

После затянувшегося молчания он, наконец, спросил, стараясь сгладить возникшую неловкость:

— Где вы работаете?

— В одном заурядном НИИ.

— Неужели вы... — он запнулся, подыскивая нужное сло­во, — относились ко мне так, как говорите?

Я с сожаленьем наклонила голову. Потом сказала:

— Не мы выбираем чувство — а чувство нас.

—У меня двухнедельная командировка в ваш город, да­вайте созвонимся?

Десять лет назад я могла бы умереть за эту фразу, поду­мала с печальной иронией.

Музыка обрывается, и мы останавливаемся в нерешитель­ности.

— Позвольте пригласить вас на следующий танец, — цере­монно произносит он.

— Не стоит! — Круто поворачиваюсь и быстро пробира­юсь к своему столику.

Сидя неподвижно, Миша наблюдает за моим приближением, и вид у него угрюмый.

— Мишка, друг, идем плясать! — И, не оглядываясь, я устремляюсь в круговерть танцующих.

Оркестр играет разухабистую песенку. Ритм подхватыва­ет меня, кружит голову, хочется смеяться и плакать — и буд­то летишь. Расступается что-то выкрикивающий и ритмично хлопающий людской круг, в котором мы отплясываем нечто русско-кавказское с красивым высоким грузином. Потом еще танец, еще и еще…

Когда мы с Мишей, разгоряченные и задыхающиеся, воз­вращаемся к своему столику — соседний уже пуст. Просле­дивший направление моего взгляда Миша поясняет:

— Они поесть заходили. Мне та женщина сказала, с ко­торой...

Я уже не слушаю его:

— Конечно... они заходили поесть... — Меня вдруг поража­ет невыносимая пустота, разверзшаяся вокруг меня в этом модном кафе. В тридцать не веришь сказкам, придуманным в девятнадцать, но как хотелось бы верить! — Конечно... — машинально повторяю я, и печаль и тоскливое одиночество овладевают мною.

Некоторое время сижу, не произнося ни слова, преодоле­вая, скручивая в болезненный жгут свое настроение. Это не­просто. Но, в конце концов, я снова оживляюсь. Наверно, да­же излишне — Миша посматривает с удивлением. А меня уже понесло, и я трещу без умолку. Но вдруг в памяти ярко вы­свечивается какой-нибудь эпизод — я смолкаю на полуслове и гляжу в пространство, не пытаясь делать вид, что слушаю Мишу.

...После сумасбродных телефонных признаний я затаилась. Собственное поведение стало представляться мне предосуди­тельным. Серый Волк, напротив, был заинтригован.

Влюбленных в него девиц было предостаточно. Я сидела возле самой кафедры — что с того? С таким же успехом мог­ли бы звонить и Наташа Лазарева, и Люда Авдеенко, и... Да мало ли! Многие обожали его... только более спокойно. На консультации по теории вероятности являлся добрый де­сяток воздыхательниц. Это были, наверно, самые популярные консультации в институте. За поклонницами Серого Волка тянулись и ребята, ревновавшие к нему своих подруг. Вся эта катавасия, должно быть, немало развлекала его.

Семестр подходил к концу — и я решилась. После лекции подошла к нему и попросила пояснить непонятное место. Серый Волк начал что-то энергично говорить и рисовать на доске, но шум перемены все перекрыл.

— Понятно? — спросил он с надеждой.

Я упрямо мотнула головой в знак отрицания.

— Вот что, давайте-ка отыщем свободную аудиторию, я расскажу подробнее — здесь есть тонкости... — И пошел по коридору, открывая двери кабинетов.

Потом мы сидели рядом в пустой аудитории, и он терпе­ливо покрывал формулами чистый лист бумаги, объясняя мне трудные логические переходы. Я не слышала его слов. Я смотрела на заполнявшийся вязью его почерка лист и пере­живала нашу невероятную близость.

— Ну как, прояснилось? — почти весело поинтересо­вался он.

— Да... понятно… — пресекшимся от волнения голосом от­ветила я и вдруг бухнула: — Владимир Сергеевич, звонки по телефону — это я! — И почувствовала, как лицо залила кра­ска стыда, но упрямо продолжала, избегая его глаз: — Вы не подумайте чего, все правда. — И замолкла, съежившись в комок.

— Как вас зовут? — спросил он ласково.

— Лиза... — прошептала я.

— Любовь — хорошее чувство, Лизонька, — проникновенно заговорил он. — И не надо его стыдиться. Но все, что кажется тебе сегодня трагическим и неразрешимым, завтра пройдет и забудется. Поверь мне — все проходит!

Смысла слов я не воспринимала, но успокаивающая интонация подействовала. В довершение всего он погладил меня по голове — и вышел. А я осталась сидеть, обескураженная и пристыженная собственной выходкой. Пусть бы он сердился на меня, отругал, накричал — а он обошелся со мной, как с ребенком!

И все же я продолжала любить его, безнадежно и исступленно. Он, казалось, напрочь забыл обо мне. Я продержалась и пропустила одну его консультацию, но потом сдалась. В тот день собралось человек пять. Отыскали незанятую аудиторию и отправили меня за Серым Волком. Дверь на кафедру была приоткрыта, я остановилась и вдруг услышала его голос.

— ...не отрицаю, мне это не безразлично. К примеру, ты — если откровенно. Смотрит на тебя, обмирая от восхищения какая-нибудь двадцатилетняя студентка — что, не взыграет ретивое? — суховатый короткий смешок. — Есть у меня одна с третьего курса. Синеокая. Проходу не дает, домой звонит. Моя Ирина уже коситься стала. А мне девицу жалко — первая любовь!

Обо мне?! Сердце екнуло и забилось. Дверь предательски скрипнула и начала приоткрываться. Я стояла не двигаясь. За столом друг против друга сидели Серый Волк с Ситниковым и пили кофе. Обо мне этому лысому ничтожеству?! Я бросилась прочь, задыхаясь от обиды и ярости.

До позднего вечера бродила по городу в состоянии оглушения. Ночью не могла заснуть. Перед глазами стояли удивленные лица Ситникова и Серого Волка — кажется, я тогда громко всхлипнула.

Лежа в постели, думала, что пережить предательство с его стороны невозможно, что все происшедшее настолько ужасно, что... Далее следовали слезы. С чувством отрадным и мстительным я воображала Серого Волка, узнающего о моей смерти. Я напишу ему прощальное письмо. Это будет совершенно великолепное письмо, в котором я со спокойным достоинством скажу, что он оказался не достоин моих чувств. А в то время, когда он прочтет мое письмо, я буду лежать в гробу, недосягаемая для людской суеты и оттого еще 6oлее прекрасная, и на мне будет белое, как у невесты, платье, и цветы, цветы кругом...

На этом месте картина прерывалась, потому что начинался новый приступ рыданий в подушку и появлялась мстительная мысль, что тогда-то он оценит мою любовь и бросит к моим стопам букет белоснежных хризантем!..

Письмо должно быть коротким и выражать страдание. Как к нему обратиться? Милый Владимир Сергеевич? Ни за что! Я уже умерла, поэтому могу все. Начну так... Милый Серый Волк! Я не хочу больше жить, потому что поняла се­годня, что ты никогда меня не полюбишь. Я прощаю тебе все, даже Ситникова. Мои любимые цветы — белые хризан­темы...

Горестное лицо Серого Волка притушило остроту обиды. Но уснула я с твердым намереньем назавтра умереть.

Проснулась утром поздно. Бабушка отправилась за покупками, родители на работу. Меня не будили, решив, что мне ко второй паре. Все было предрешено. Это наполняло меня суровым спокойствием, глубокой торжественностью — и расте­рянностью. Но я взяла себя в руки, отыскала бабушкино снотворное и вернулась писать роковое письмо.

3а окном лучи зимнего солнца пронизывали сгустившийся туман, от колодцев теплотрассы поднимались столбы пара — мороз за тридцать. На подвешенной к форточке кормушке суетились синицы. Поочередно подлетая, они цеплялись лапками за край, хватали семечко клювом и, пискнув, падали назад и вниз. Передо мною на столе лежал запечатанный конверт с адресом нашего института и фамилией Серого Волка. Я глядела на него со смешанным чувством. Происшедшее уже не виделось мне в таком трагическом свете, как вчера. Ведь Владимир Сергеевич не назвал Ситникову ни фамилии моей, ни имени. Да и рассказывал, может, не про меня?.. А если и про меня... Значит, он обо мне думает! Пусть урывками, изредка — но думает. И что-то он там говopил про первую любовь…