Я глубоко вздохнула, но тотчас же разозлилась на себя за нерешительность, открыла флакончик и высыпала на ладонь зеленые таблетки. Потом долго, загипнотизированно смотре­ла на них, чувствуя, как немеет держащая их рука. Проглотить это — и все. Конец. Холодок ужаса пробежал по спине. Все… Как — все? Нет! Не хочу!!

С громким всхлипом села на пол, сама собой разжалась ладонь, и крохотные зеленые точки раскатились по паркету. Мне хотелось жить. До отчаяния. До ненависти к себе. Жить! Жить! И тогда я подумала, что буду отныне гордой и оди­нокой. Если Серый Волк не любит меня — пусть! Унижаться больше не стану. Хватит у меня сил на это. И аккуратно соб­рав таблетки, я сдула с них пыль и ссыпала обратно во фла­кончик...

...Неужели это была я?! И букет хризантем, и прощаль­ное письмо, и воображаемые страдания Серого Волка?.. Бог мой, да это же банально до пародии!.. Банально, пошло и смешно.

—У тебя вид какой-то похоронный, — доходят до созна­ния Мишины слова.

—Я только что вернулась с похорон…

— Каких еще похорон? — пугается он.

— Шутка... — И растягиваю в улыбке, губы. — Стопроцент­но глупая шуточка. — Не глядя, гашу в пепельнице сигарету. Обжигаюсь. Перед глазами возникает другая пепельница, в которой корчатся и сгорают останки моего прощального письма. Вот оно обращается в пепел, и что-то умирает, обугливается у меня в душе.

Во время сессии я почти не появлялась в институте. Су­ществовала, словно в полусне. Старательно готовилась к экзаменам, посещала консультации (кроме теории вероятно­сти), даже в кино ходила. Однако жизненная суета про­ходила сквозь меня, никак не задевая. Словно из другого измерения, наблюдала я за собой и за другими. Впрочем, это не помешало мне заучить его предмет, как молитву. Мою маму здорово напугало, когда однажды ночью я вошла в ее комнату, вслух доказала какую-то теорему, вернулась к себе и утром ничего не могла вспомнить.

Сдавали теорию вероятности пятнадцатого января. Хо­лода стояли настоящие, сибирские, — ртуть опустилась до от­метки минус тридцать восемь. Основательно замерзнув на автобусной остановке, я, наконец, добралась до института и долго отогревалась у радиатора отопления в вестибюле. Потом разыскала аудиторию, отмеченную в расписании экзаменов, заняла очередь. Ожидание нервировало, несмотря на попытки держать себя в руках, меня бросало то в холод, то в жар, или вдруг я начинала не к месту смеяться. Эти всплески эмоций действовали на всех не лучшим образом, поэтому, ед­ва из дверей показался очередной счастливчик, парни подхвати­ли меня под мышки и впихнули в аудиторию. Как я дошла до его стола — не помню. Вытянула билет и пробежала глазами вопросы. Легкие! Робко посмотрела на Серого Волка и увидела, что он улыбается. И неожиданно сама улыбнулась в ответ.

Теорию отвечала назубок, но с задачкой немного напорта­чила. Он задал пару дополнительных вопросов — результат я выдала с ходу. Усмехнувшись, он покачал головой и вы­вел в зачетке «отлично». Отметил в ведомости, потом, протя­гивая мне зачетку, неожиданно сказал:

— А вы молодец, Лиза! Это вторая пятерка за сегодня. Жаль, что я не видел вас на моих консультациях.

— Болела... — пролепетала я.

— Вы мне симпатичны, — снова заговорил он, — я искрен­не желаю вам счастья. Умение быть счастливым — трудней­шая из земных наук!

— Спасибо... — Я встала и направилась к выходу, дер­жа в руке зачетку.

Зачем он это сказал?..

Зимние каникулы я провела в горах, на турбазе. Было мно­го студентов, жили мы в деревянных теремах, окруженных столетними елями. Смех, танцы, розыгрыши...

В эти две недели у меня словно не было прошлого. Мы ходили в лыжные походы, жгли костры, катались с гор. А в конце устроили карнавал.

Все это время я хохотала, кокетничала, с удовольствием водила за нос поклонников. Но порой мне вдруг представля­лось, что я, смеясь, скольжу высоко над землей по стеклян­ному мостику, и шаткий этот мостик прогибается под моею тяжестью, и я чувствую, что вот-вот он рухнет, — и продол­жаю смеяться. Страх одиночества гнался за мной по пятам, наедине с собою было безрадостно и тоскливо.

Начался новый семестр. Лекция по теории вероятности пришлась на среду. Прозвенел звонок, я повернулась к двери и застыла. Вошла невысокая рыжеватая женщина. «Лекцию перенесли», — с досадой встрепенулась я. Но лекцию не пе­ренесли. Серому Волку предложили заведование кафедрой в другом городе, и он уехал. Об этом мы, конечно, узнали позд­нее, а тогда...

А тогда меня понесло. Мое женское начало словно сорвалось с цепи. Проснулось неодолимое стремление подчинять мужчин своей воле, одерживать над ними верх, укрощать. Я кокетничала с несколькими парнями одновременно, потом будто невзначай сводила их за «дружеской» беседой в кафе или же у себя дома и со злорадством наблюдала, что из этого выходило.

И вдруг я почувствовала, что время проходит. И по сей день ощущаю я поток его, который частица за частицей от­рывает и уносит мою жизнь. А инстинкт вел меня по запу­танному лабиринту настоящего, и в голове зрел уже очеред­ной «извечный» вопрос, требующий разрешения. Речь шла о том, смогу ли я быть с кем-то, если люблю Серого Волка?

Сегодня это кажется смешным, но тогда вопрос стоял серьезно. Я думала и думала о Сером Волке. Чтобы жить дальше, нужно было уничтожить свое к нему чувство. И я интуитивно знала, как это сделать. Нужно было унизить, за­грязнить свою любовь в собственных глазах, сбросить ее с неба на землю. Я освобожусь, наконец, от занозой сидя­щего во мне чувства и воскресну в каком-то ином ка­честве.

После третьего курса мы проходили практику в одном НИИ, и я оказалась под началом Алексея. У него были со­ломенные непослушные волосы, мясистый вздернутый нос и ореховые глаза, посверкивающие юморком и хитрецой. Под­вижный, юркий и неунывающий — с ним было просто и лег­ко. В первый же день он отправился провожать меня, и мы шли, болтая обо всем на свете. Я одновременно узнавала по­следние новости НИИ и получала исчерпывающую информа­цию о семейной жизни моего знакомца. Он проживал в двухкомнатной квартире вдвоем со своей бабкой, которую фамильярно величал Марусей и с которой вполне ладил. С места в карьер он пригласил меня послушать диски, на вежливый отказ нисколько не обиделся. Помахал мне рукой, втиснулся на остановке «Центр» в автобус и отбыл до­мой.

Алексей мне понравился. А любопытство и воображение заранее нарисовали и его квартиру, и полумрак, и эту са­мую музыку... В общем, я решилась!

Утром предупредила маму, что иду на день рождения, поэтому вернусь поздно или останусь ночевать. И после рабо­ты мы поехали к нему.

Бабки дома не оказалось, мы были одни. Мне стало не по себе — но разве я не этого хотела?

Разговор вертелся около каких-то пустяков, но сама ат­мосфера комнаты словно сгущалась вокруг нас. Я была будто наэлектризованная. Алексей небрежно бросил мне на ко­лени журнал, я листала его, старательно делая вид, что все для меня нипочем. И потом, когда он поднял меня на руки и понес к дивану, сопротивлялась только напоказ...

Всю следующую неделю я избегала разговоров наедине. Однако он был упорен, и, в конце концов, мы снова поехали к нему. Все повторилось — и снова его чувственность вызва­ла во мне отвращение — я была воспитана пуританкой.

Алексей не давал мне прийти в себя, настаивал на свида­нии, но я сказала, что занята, что к нам приехала ненадолго родственница. Потом заболела тетя, для которой якобы нуж­но ежедневно варить бульоны и отвозить их в больницу. А потом закончилась моя практика. Мы договорились, что в вос­кресенье утром встречаемся у кинотеатра, — но я не пришла.

— Лиза...

Вздрагиваю от Мишиного прикосновения к моему локтю. Долой воспоминанья! Эта ржавчина разъедает душу.

— Едем ко мне. Поднадоело заведеньице!

Дождь моросит не переставая. При моих одиннадцатисан­тиметровых каблуках лужи — препятствие нешуточное. С грехом пополам выбираемся на проспект, где легче поймать мотор. Отдаю Мише свой зонтик и хоронюсь под навесом возле дома. Длинный и нескладный, он суетливо вытягивает руку, но машина за машиной проносятся мимо, нагло обда­вая его веером брызг. Не выдерживаю и берусь за дело сама. Теперь уже нахохлившийся Миша стоит под навесом, а я прыгаю по краю тротуара. Лихо подворачивает черная «Волга».

— Березовая роща, — полувопросительно говорю я ориентир.

— Садись, — слышится в ответ.

Открываю дверцу. Из-под навеса торопливо трусит Миша.

— Возьмем? — не без ехидства спрашиваю водителя, уса­живаясь на переднее сиденье. Подмокший Миша выглядит комично.

— Валяй! — вихрастый молодец-шофер кивает ему на заднее сиденье и так резко трогает с места, что бедный Миша не успевает захлопнуть дверцу и едва не вываливается из такси.

Из освещенной кабины лифта лестничная площадка смотрится черной дырой: снова разбили лампочку. Дверцы смыкаются, мы оказываемся в полной темноте. Вытянув впе­ред руку, иду в направлении своей двери и пытаюсь нащу­пать замочную скважину.

— Привет! — раздается из мрака мужской голос. Я отскакиваю, налетаю на Мишу, ключ со звоном сколь­зит по бетонному полу. Слышно, как чиркает спичка. Невер­ный огонек высвечивает лицо сидящего на соседском ларе человека. Это Олег.

— Припозднились, сударыня, — произносит он, спрыгивая.

Спичка гаснет. Он зажигает сразу две, находит на полу ключ и протягивает мне.

— Нечего делать, да? — в сердцах вопрошаю я. — Людей пугать начинаешь? — И все никак не могу попасть в отвер­стие замка.

— Угу, — без малейших признаков раскаяния подтверж­дает тот. — Сделалось, понимаешь ли, то ли скучно, то ли грустно — я и поехал к тебе. — И вдруг безо всякого перехода добавляет: — Ты нас познакомишь, наконец?