— Время терпит, — не очень вежливо отвечаю я.

Втроем толчемся в крохотной прихожей. Миша помогает мне раздеться, явно не желая уступать приоритета. Олег снимает светлое пальто и вешает на пустую вешалку. И как он сидел на ларе — газетку подстелил?

— Прошу, — киваю в направлении комнаты.

Ситуация попахивает мелодрамой.

Мой однокомнатный рай до тошноты стандартен. Справа от окна телевизор на тумбочном пьедестале. Этот четырех­пудовый полированный ящик мнит себя премьером и украд­кой интригует за власть против стенки с позолоченными руч­ками (особы королевской крови). Рангом ниже находятся красноватый потертый палас, бордовая тахта и журнальный столик. Царствует же в квартире серенькое пластмассовое существо с длинным шнуром-хвостом — электрическое чудо, попискивающее мне на ухо, когда бывает тоскливо и плохо. А потому — да здравствует телефон!

— Насколько я понимаю, присутствующие здесь товарищи считают, что их пора познакомить? — говорю не без иронии, привычно освобождая столик от газет. — Напугавший нас до смерти человек зовется Олегом. Второй, соответственно, Ми­шей.

Со сдержанной усмешкой наблюдаю ритуальный обмен рукопожатиями. Стушевавшийся Миша старается не показать вида, как ему не по себе. Олег держится развязнее, однако уязвлен куда сильнее. Курсирую из кухни в комнату, режу сыр и колбасу, краем глаза приглядываю за мужчинами. Оба сидят взъерошенные и молчат. Олег небрежно курит, смотрит в стену и демонстрирует полное безразличие к про­исходящему. Миша с огромной заинтересованностью читает попавшийся под руку журнал.

Сажусь на тахту и внимательно смотрю на каждого. Ощу­щение такое, словно попала между пластинами заряженного конденсатора, — не дай бог пробой! Кресла, в которых они устроились, разделяет столик. Я — строго посредине между кавалерами. Беру себя в руки и спрашиваю:

— Кто-нибудь собирается произнести тост?

— За знакомство, за что же еще? — пожимает плечами Олег. — Если есть оригинальней — предлагайте!

— За незнакомство было бы лучше! — скороговоркой вы­паливает Миша.

«Браво — ай, да Мишенька! — мысленно аплодирую я.— Не знала, что мы умеем сердиться...»

— Нетривиально, — парирует Олег, — но и невежливо. При­дется за знакомство.

— У нас в лаборатории небольшая победа, — с деланным оживлением начинает Олег после паузы. — Мы, кажется, син­тезировали белок. Помнишь, я рассказывал?

— Конечно! — восклицаю я поспешно и радостно, испугав­шись, что за этими его словами последует очередная лекция по биохимии.

— Когда-то подобные вещи тебя интересовали... — зна­чительно произносит он: — Тогда ты возвращалась домой раньше.

— Tempora mutantur, et nos mutamur in illis, — развожу с сожа­лением руками.

— Музыку поставить? — спрашивает Миша.

— Давай, — хватаюсь я за его идею, — а то сидим, как на поминках! Пластинки... ты знаешь где.

Он поднимается и идет в дальний угол.

Проводив его недобрым взглядом, Олег негромко произносит:

— Нам надо поговорить. Без свидетелей.

— Надоело, — вполголоса отвечаю я. — У нас с тобой психологическая несовместимость.

— С ним у тебя совместимость, — пытается он язвить, — и психологическая и физическая?

— С ним совместимость... — Я ощущаю внутреннее злорад­ство. Вспоминаю девицу на рауте. Каково вам, Олег Николае­вич?

— Знаешь, кто ты?

— Предположительно...

Почувствовал, что я вежливо издеваюсь, и старается ов­ладеть собой. Потом вдруг начинает небрежно и фальшиво:

— Ниночка тебе привет передала.

— Благодарю...

Мысленно перебираю своих знакомых — что за Нина? Вне­запно меня осеняет — это девица из Городка...

Его глаза загораются недобрым светом — хочет причинить мне боль, Ах, мой милый Августин, Августин, Августин! Все прошло, прошло, прошло…

Остаться бы одной сейчас! Молча посидеть, подумать. В моей жизни был единственный всплеск — любовь к Серому Волку. Остальное просто тени на стене. Нельзя встречаться с прошлым. Нельзя! Оно мстит, жестоко и безжалостно, а потом меркнет, тускнеет, приобретает пошловатый привкус. Иллюзия юности гибнет под взглядом зрелого человека — замок из песка под летним ливнем. Теряешь веру в «dues ex machina» и пытаешься понять, что за «machina»?

— Она тогда нашла тебя очаровательной, — не унимает­ся он, — вы с нею неплохо поладили!

—— Милая женщина... — Я не расположена беседовать на эту тему, но пересиливаю себя. — Будет хорошей женой,

— Женой? — Он слегка ошарашен.

Смотрю на него изучающе. Снова ты бесишься... Ревну­ешь? Хочешь меня унизить? И унижаешься сам, лишаешь се­бя статуса мужчины, укрепляешь правоту моего решения рас­статься с тобой. У тебя плохое настроение — у меня ужасное. И все же я креплюсь, а ты…

Делаю еще одну попытку остаться воспитанным человеком и говорю почти ласково:

— Олег, пойми, я устала сегодня. Не надо выяснения от­ношений!

— Все устали, — произносит он с садистским удовольствием, приняв мою вежливость за слабость. — Значит, она нра­вится тебе?

— Нравится! — наконец срываюсь я. Слишком долго пы­талась сдерживаться. — Очень, очень нравится! Волосы не­много жидковаты — и крашеные, а так ничего невестушка, хоть куда!

Сейчас он, конечно, решит, что я ревную, — и черт с ним! Сколько можно с этим идиотом чикаться?

— Волосы? — не совсем уверенно переспрашивает он.

— А ты как думал?.. — с приятным мурлыкающим смешком продолжаю я. — Двадцатый век на дворе! Вставные зубы, груди по заказу, носик от любой кинозвезды на выбор!

Он так сжимает челюсти, что под кожей каменеют бугры желваков. Его болезненное самолюбие задето. Но меня уже понесло. Я хочу уколоть посильнее и почти кричу с издевкой:

— Ловите кусочек счастья! Могу загнать по сходной цене фарфоровые зубки. Есть накладные бедра. Большой дефи­цит — кругом акселератки! Для будущей супруги не желаете? — подбоченясь, вскакиваю на тахту и нагло кручу перед его носом бедрами. — А у меня натуральные! — Изображаю нечто негритянское. — Танец живота исполнить?

Миша как стоял с пластинкой в руках — так и застыл на месте, выпучив глаза: таких выступлений перед ним еще не было. У Олега ноздри раздулись от ярости.

Сажусь на пятки и деланно хохочу:

— Поверили!.. Что я перед вами сейчас... Ой, не могу!..

— От такой, как ты, и не этого можно ждать! — сузив глаза, бросает с ненавистью Олег. Резко ломаю смех:

— «Такой» — это как понимать? — Смотрит мне в глаза тяжелым взглядом. — Слушаю вас, продолжайте, — с подчеркнутой нежностью тяну я.

Игра идет всерьез.

Не понимая подоплеки, Миша недоуменно переводит глаза с Олега на меня и обратно.

— Ничего, все в порядке, — наконец проговаривает тот че­рез сжатые зубы. — Не стоит обращать внимания. Наверно, я переутомился, дневали и ночевали в лаборатории. — Он не­естественно оживляется: — А почему бы нам не поднять свои пенные чаши за прекрасный пол? За вас, Елизавета Андреевна!

Возвращается и садится в кресло Миша. Вертинский с тоской поет о серебряных руках.

— Рассказать историйку? — спрашивает Олег, посверкивая глазками. — До оскомины банальна — но поучительна.

Лицо у него застывшее, словно маска, голос напряженный.

— Нет, — говорю я.

— Поучительная история? — раздумчиво переспрашивает Миша.

— О да, вполне! — подтверждает Олег с трудноуловимым выражением.— Произошла с моим приятелем. Не очень близ­ким и не вовсе безразличным.

Я стараюсь поймать его взгляд, но он избегает моих глаз.

— Жил на свете рыцарь бедный... — Останавливается на мгновенье, потом неопределенно усмехается и продолжает: — Ну, не совсем рыцарь, а подающий надежды тридцатитрех­летний ученый.

— Возраст Христа... — ни к селу ни к городу вставляет Миша.

— Именно! — с ухмылочкой соглашается Олег. — Так вот, дожил он до этого достославного возраста без особых тревог — и вдруг влюбился. Представьте, угораздило!.. — Делает движение шеей, словно ему мешает тугой воротничок, разво­дит в удивлении руками. — Да... Не знаю, как и выразиться поделикатнее... Особа, пленившая нашего героя, оказалась штучкой своеобразной. Она добивалась его любви холодно и расчетливо. В ход пошло все: секс, кокетство, интеллект... Влип, короче, мой приятель по уши. Сделал ей предложение — а она отклонила! Более того, не объяснив причин разрыва, вдруг исчезла с его горизонта. Не подумайте, серебряные ложки целы! Но — нравственно ли так поступать?.. — с хо­лодной злобой смотрит на меня.

— Она что же, — принимается уточнять Мишенька, — бро­сила его?

— Очевидно... — не сразу отзывается Олег.

Миша, однако, не унимается, он жаждет полной ясности:

— Значит, она его соблазнила и бросила?

Эти примитивные вопросы заставляют Олега болезненно морщиться:

— Рассуждая обывательски, да!

— Невероятно... — изрекает Миша и надолго умолкает, переваривая услышанное.

— В чем ты обвиняешь эту женщину? — равнодушно спра­шиваю я. — Затянутое расставание напоминает надоевшую стирку.

— Парадоксально и несправедливо винить брошенного.

Теперь он встал в позу покинутого, и она его устраивает!

— Я думаю, Олег, что неудачи наши — результат наших собственных просчетов.

— Ерунда! — отрезает он, задетый за живое.

— Возможно... А давай представим, что ты — тот мужчи­на, и я — та женщина!

— Глупости, ерунда... — уже не так уверенно повторяет он.

— И я попробую ответить тебе от ее, так сказать, имени, Смотрит подозрительно, пощипывает бородку. Потом вдруг решается:

— Пробуй! — И вызывающе откидывается в кресле.

— Твой знакомый оказался недалеким в том смысле, что недооценил в своей подруге личность. Да-да, не улыбайся! Недооценил ее как личность. Если внимательно вглядеться в современность, то мы увидим в обществе два женских поведен­ческих стереотипа, сосуществующих на паритетных началах, Один тянется еще из времен Домостроя, другой сравнительно новый.