И тут вот вдруг возник Он. Словно материализовался из ничего на соседнем стуле. Я искоса глянула на сидящего рядом мужчину — и обомлела. Викинг! Типичный викинг, белокурый, высокий, потрясающе сложенный — следит за фигурой, подумалось мне, и следом — ну как с картинки сошел! И я ощутила легкую досаду, потому что такой тип мужчин привлекал меня всегда. Не то слово! Я прямо-таки млела от одного их вида, но, увы, среди моего «послужного списка» не значилось ни одного «викинга», наверное, я была не в их вкусе. Он заказал себе виски, — что еще может заказать настоящий викинг? — сделал пару глотков, потом повернулся ко мне и широко улыбнулся. Улыбка была голливудской. «Макс, — просто сказал он — с наступающим!» — и поднял свой стакан. «Маргарита, — ответила я. — Можно Рита» — и улыбнулась в ответ. Мы немного поболтали, потом он протянул мне свою визитку, записал номер моего телефона и отчалил к своей компании. Я еще немного посидела, приходя в себя, и тоже отправилась к своим. Настроение мое резко поменялось, я не помню, чтобы так веселилась на корпоративной вечеринке: передо мной витал образ несравненного «викинга».

Макс позвонил мне через два дня. Мы стали встречаться. Он работал юристом в одной серьезной риэлторской фирме, зарабатывал кучу денег, имел трехкомнатную квартиру на Васильевском острове, через день водил меня в самые крутые рестораны и ночные клубы, в общем, жизнь моя больше походила на цветной калейдоскоп, нежели на мое привычное скучноватое существование.

У него почти не было недостатков. Он знал, чего хочет от жизни, и был сугубым прагматиком. И еще, я ему нравилась, даже очень нравилась, — женщины это всегда чувствуют. Быть может, он даже был влюблен, по-своему, по-скандинавски: характер нордический, спокойный. Забавно, но его отец, действительно, оказался шведом.

Верке я вчера так ничего и не сказала. Меня переполняла ярость. Как она, моя подруга, могла так поступить со мной?! Ну а вечером в ресторане… Макс ничего не смог возразить на мои обвинения — чего уж тут!.. С трудом сдержавшись, чтобы не разбить о его белокурую породистую голову фирменное блюдо со всем содержимым, я выбежала из зала, поймала такси и отправилась домой. Открыв мне дверь, мама не стала ни о чем расспрашивать, — я ворвалась в наше двухкомнатное панельное жилище, как ураган, — и она благоразумно решила дать мне остыть. На работе мне полагался отгул, который я и взяла, позвонив шефине. Мама ушла рано, так и не поговорив со мной, — она всегда чувствует, когда не стоит соваться, — а я, провалявшись в постели до полудня и ощущая себя настоящей бабой-ягой, разве что без ступы, решила немного расслабиться и долго отмокала от своих страстей в пенной, ароматной ванне. И размышляла... Мысли мои были удивительными для меня самой. Я вспоминала, как неслась на первое свидание к «викингу», как на третьем свидании мы стали близки, как поразила меня его трехкомнатная квартира с евроремонтом, джакузи, в которой мы нежились и «до» и «после», как приятно было «кувыркаться» на огромной кровати, которую я тут же мысленно обозвала «сексодромом», как летом мы собирались вместе отправиться на Кипр… Меня жгла обида, мне было плохо, я жалела себя, бедную, но, как ни странно, чувствовала при этом явное облегчение, — словно давно ждала предательства со стороны Макса, и когда это свершилось, все стало на свои места. Я вдруг поняла, что… разочаровалась в Максе уже давно, просто не хотела себе в этом признаваться. И еще не хотела признаваться в отсутствии настоящей любви к нему. За внешним антуражем наших чувств проглядывала пустота, куда и втиснулась рыжая стерва Верка. Сволочь, конечно, хоть и подруга! Положим, не подруга, а приятельница… А что она стерва, я знала всегда… Охх…

Потом я вылезла из ванны и наложила на лицо маску. Через четверть часа умылась и принялась сушить волосы феном. И вот тут-то вдруг ощутила сильнейший дискомфорт. Чего-то не хватало. Или — кого-то?.. Ну, конечно, не хватало кошки Зоськи, которая всегда ходила за мной по дому, как привязанная, или сидела рядом и таращилась на меня круглыми голубыми глазами, ярко выделявшимися на ее черной круглой мордочке. Зоська тайской породы, очень похожа на сиамскую, только мордочка более круглая. Она у меня уже третий год, и теперь из светлой, почти белой, превратилась в песочную: с возрастом сиамские и тайские кошки меняют окрас на более темный. Я швырнула фен на диван и бросилась в мамину комнату. Кошки там не было. Не было ее ни в кухне, ни в туалете. Я стала громко звать: «Зося, Зосенька, кс-кс-кс…» Никого... И тогда я обнаружила, что дверь на балкон приоткрыта. Идиотка! Я же сам ее открыла, перед тем, как пошла в ванную! Тоже мне, страдающий Вертер в юбке!.. В голове мгновенно возник образ несчастной, грязной Зоськи, роющейся в помойке. Ужас! Бедное животное совершенно не приспособлено к такой жизни. Она погибнет, и я буду виновна в ее смерти. Накинув куртку, я сунула босые ноги в старые башмаки и, как была, в драных джинсах, выскочила на улицу. Разбиться она не должна — второй этаж типовой панельной пятиэтажки для кошки не проблема. Но где ее теперь искать?.. Я обежала дом и принялась кыскать, осматривая землю под кустами и ветки едва начинающих зеленеть деревьев. Хорошо, с этой стороны нет дороги и что-то вроде небольшого скверика… Вдруг я услышала жалобное мяуканье. Показалось? Кажется, нет… Да вон же она, моя Зоська, сидит на дереве и испуганно мяукает! Я подбежала к дереву и стала звать кошку. Как бы не так! Она отчаянно вцепилась в ветку и ни в какую не желала спускаться. Вернее, не знала, как это сделать. С перепугу взобралась она довольно высоко. Я стояла, задрав голову, и не знала, что предпринять. По тропинке через скверик шел парень. Я бросила на него взгляд полный отчаяния, и он свернул в мою сторону. «Там Зоська… — пробормотала я, когда он подошел. — Она боится спускаться…» «Понятно, — отозвался он, — мартовский «кошкопад.» Ну-ка, держите!» Скинул куртку, подпрыгнул, уцепился за нижнюю ветку и ловко, словно обезьяна, вскарабкался на дерево. Осторожно оторвал от ветки кошку, прижал к груди и так же ловко спустился вниз. «Держите свое сокровище!» Я схватила Зоську, которая тотчас вцепилась когтями мне в плечо, и только тут перевела дух. «Кстати, Женя!» — он протянул руку. «Рита, — отозвалась я. — Спасибо вам!» И подумала: а он ничего, симпатичный, хотя ростом только немного выше меня. Мы немного поговорили, он выпросил у меня номер телефона — как было отказать? — и я побежала домой.

Женя позвонил через несколько дней, и мы проговорили, наверное, целый час. У меня было такое чувство, что мы знакомы давным-давно, но на какое-то время расстались — и вот встретились снова. Не нужно было изобретать темы для разговора, они возникали сами собой, иногда мы одновременно начинали произносить одну и ту же фразу — и тут же начинали хохотать, как сумасшедшие. «Мистика!» — серьезно говорил он. «Мистика…» — повторяла я, и мы опять смеялись. Скоро наши полуночные беседы (он звонил всегда ближе к двенадцати) вошли у меня в привычку, и если по какой-то причине он не звонил, я чувствовала в душе пустоту и обиду.

А потом мы стали гулять, вернее, часами бродили по Питеру, и он рассказывал мне о моем городе… Женька был весь какой-то неправильный и несовременный. Петербуржец, бог знает, в каком поколении, он работал программистом в какой-то конторе, увлекался историей и поэзией. Жил отдельно от родителей: снимал комнату у чрезвычайно пуритански настроенной дамы, которая взяла с него клятвенное обещание ни под каким видом не приводить в дом женщин. Он подсмеивался и над нею, и над собой, однако слово держал, потому что комната была в центре и сдавалась сравнительно недорого.

Через месяц я уже не представляла себе жизни без Женьки, без его звонков, без наших прогулок по Питеру. Мне снова было восемнадцать. Хотелось петь, а иногда и плясать. Выходные дни пролетали, как одно мгновение. Я завтракала, натягивала свитер, джинсы и кроссовки и неслась на свидание. Казалось, он знал каждый дом, каждый двор и с закрытыми глазами мог провести меня из одной точки города в другую, подробно описывая архитектурные украшения, быт и привычки наших предков, далеких и близких. Летом, устав от ходьбы, мы устраивались в открытом кафе на Невском, пили кофе или сухое вино, смотрели на прохожих, молчали или разговаривали. Под настроение Женька часами мог читать стихи, и я слушала его проникновенный, чуть хрипловатый голос — и была счастлива. Безумно счастлива. Иногда он уезжал в командировки на три, четыре дня, или на неделю, и я отчаянно скучала по нему, по нашим прогулкам и поцелуям, вкусным, горячим и трепетным, как в ранней юности. И когда в середине лета предательница Верка укатила с Максом на Кипр, мне было глубоко наплевать на это: у меня был Женька.

Ту фантастическую ночь я запомнила навсегда. Августовскую, прохладную, черную. Мы стояли у парапета набережной, курили и наблюдали, как разводят Дворцовый мост. Конечно, я и прежде видела, как разводят мосты, но рядом с Женькой все делалось особенным и неповторимым. Я знала, что он любит меня, и я тоже его люблю, хотя мы никогда не говорили об этом. Вот и сейчас, стоя подле него и не отрывая взгляда от моста, я всей кожей ощущала, что он смотрит на меня, — и теплая волна его чувства омывает меня с головы до ног. Наконец две половины моста дрогнули и стали расходиться в стороны и вверх — на набережной раздались крики ликования. Это была удивительная ночь, сопровождавшаяся звездопадом. Звезды, казалось, сошли с ума, и, срываясь с небесного свода, одна за другой падали в Неву. Наконец полотнища моста стали почти вертикально: на сегодня представление окончено. «Ты видел, видел, — взволнованно спрашивала я Женьку, — как звезды падали прямо в реку? Совсем недалеко от нас. Я даже не представляла, что такое возможно!..» «Я тоже», — негромко произнес он и обнял меня за плечи.