Время от времени слышался стук круглых костяных шариков, заключённых в деревянные рамки и надетых на тонкую медную проволоку.

Едкий смрад кож смешивался с приятным запахом трав. Откуда-то сбоку доносился звон металла, бульканье и звуки, похожие на те, с которыми зерно или корешки растений перетираются в каменных чашах или в жерновах мельниц.

Наконец, у стены в одном из тупиков монах незаметно нажал на тайный рычаг. Фридрих удивлённо наблюдал за тем, как из тщательно подогнанных камней с тихим шелестом хорошо смазанных петель выдвинулся кусок гранитной кладки, повернулся вокруг своей оси и открыл нишу. Монах сделал приглашающий жест рукой, и Фридрих вошёл в просторный кабинет с низкими потолками. Комната освещалась двумя факелами, закреплёнными на стенах. Несколько масляных светильников давали более яркое пламя и освещали центр кабинета. Возле стола, на котором стоял небольшой сундук, Фридриха ждал Великий Магистр. Рука храмовника покоилась на крышке шкатулки, усыпанной цветными камешками и узелками серебряного плетения. Слуга отступил в глубину коридора, и стена так же тихо снова вернулась на свое место.

Храмовник поманил Фридриха двумя пальцами и откинул крышку сундучка. Тихо ступая по гулким каменным плитам, король подошёл ближе и заглянул внутрь.

На развёрнутом сером холсте, тускло блестя изящными гранями, лежал наконечник. Такого рода стальных копий Фридриху не доводилось видеть никогда.

Через час Магистр и король расстались, довольные друг другом.

Фридрих в седельной сумке увозил с собой реликвию. А тамплиер перебирал пергаменты с записанными в них тайными обязательствами короля перед орденом, на которых стояла большая печать Гогенштауфенов. Рядом лежал ещё один, с утраченными кончиками по краям, старинный папирусный свиток, стянутый кольцом с изображением гексаграммы - шестиконечной звезды Давида.

Магистр улыбался, поглаживая пальцами текст заклинаний нафталитов, так и не отданный честолюбивому Штауфену.

Новый крестовый поход начался в 1228 году. В Святой земле Фридрих восстановил укрепления Яффы и в феврале 1229 года заключил договор с египетским султаном Аль-Камилем. В марте король вступил в Иерусалим, а в мае отплыл из Святой земли. Фридрих достиг цели не войной, а дипломатией: ему удалось договориться с мусульманами, они без боя отдали ему Иерусалим. Подробностей соглашений не знал никто, но в 1229 году христианам отдали также Вифлеем и Назарет. В Храме Гроба Господня Фидрих возложил на свою голову корону короля Иерусалимского.

Правление Фридриха — период самого ожесточенного столкновения между папством и империей. Это время ознаменовалось ренессансом крестоносного движения на Востоке. Стремление императора подчинить своей власти весь Аппенинский полуостров, опираясь на Сицилийское королевство, привело к длительной борьбе с городами Северной и Средней Италии, а также с папами Григорием IX и Иннокентием IV. Фридрих неоднократно подвергался отлучению от Церкви и проклятиям, что, впрочем, его волновало меньше всего. Враги Фридриха называли Штауфена антихристом. Сам император верил в свое высшее предназначение, считая себя новым Константином Великим, преемником царя Давида, наместником Бога и повелителем мира. Все военные походы и дипломатические войны короля заканчивались его полной победой.

Согласно многочисленным легендам, Фридрих не умер в 1250 году, а скрылся, чтобы когда-нибудь в будущем появиться перед своими подданными вновь, восстановить своё право на трон империи, реформировать церковь, установить царство всеобщего мира и благоденствия.

«Святой дух, ведущий нас к Святому Воскрешению! Дай нам силы противостоять кресту, на котором распята плоть твоя! Прости грешникам, поднявшим меч на овец твоих! Не ведают, что творят, ослепшие и заблудшие попечением Князя мира сего[92]. Прости данайцам, этим лжепастырям, приносящим под хламидами сутан факелы для костров, сжигающих не рабов твоих, а сыновей и дочерей, мужчин и женщин добрых. Обесславь их нашествие перед престолом твоим, как обесславишь зелёный цвет знамён нечестивых агарян в Палестинах. И пусть обернутся кресты, нашитые на плащи обезумевшего в своей жестокости воинства франков, указающим перстом для судей Вышних».

Бертран Отье[93], перебирая свитки со старыми текстами проповедей, произнесённых когда-то альбигойскими епископами на публичных теологических дебатах с легатами Иннокентия III[94], молился и готовился к встрече с необычным гостем.

«В иные, лучшие для Окситании[95] времена, ни один «христополитанин»[96] не стал бы встречаться с человеком, верующим в истинное распятие Иисуса. Но жестокий век диктует свои правила. Противостояние с Ватиканом зашло слишком далеко и поставило «добрых людей» на грань, за которой уже нет выбора. Либо смириться, как граф Тулузы Раймон, и принять покаяние, дав провести себя обнажённым на верёвке под ударами розог, распластаться в виде креста перед погрязшей в пороках псевдоапостольской католической церковью и признать власть папы - либо отправиться на костёр инквизиции. Остальным несчастным мирянам в Тулузе, Каркассоне, Альби, Безье, давно переметнувшимся к цистерцианцам под воздействием проповедей аббата Клерво и посланцев Ватикана Пьера де Кастельно и Доминика Гусмана, придётся забыть о традициях древнеримского права, о свободе веры, терпимости, о молитвах по канонам богомилов. Они теперь – новообращённые католики, подданные короля Франции, и присягнули ему в верности на орудии пытки Христа». - Так думал катарский священник, пробуждая в памяти трагедию альбигойских войн в Лангедоке, поминая жертв, сожжённых руками инквизиции и убитых Симоном де Монфором по приказу Людовика VIII[97] во славу Иисуса.

«Крестовые походы против верующих, пусть по-своему, в Христа - что может быть кощунственней и ужасней! Господь нам дал это испытание для очищения перед вратами в царствие небесное. Ну что же, посмотрим, с чем придёт к нам очередной странный гость. Окажется ли он посланником божьим, несущим Слово спасения - или озвучит последний ультиматум Святого престола? Ибо теперь veri christian[98] в жизни и смерти могут надеяться только на чудо». - Епископ сложил свитки, передал их коадъютору (помощнику), проследил, чтобы тот запер бумаги в шкаф, и стал ждать рассвета.

Ранняя весна на Юге уже подсушила дороги, по которым ещё в феврале невозможно было проехать верхом. Если в зимний день две-три повозки крестьян ещё могли бы развезти молоко и мясо по окрестным замкам, то большие массы войск утонули бы в грязи по пояс. То ли дело начало марта! Влажный сильный, но тёплый ветер высушил колею и обочины дороги, ведущей к крепости Монсегюр. Под стены цитадели стали стягиваться войска Людовика VIII и крестоносные отряды, собранные усилиями Ватикана. До настоящей осады было ещё далеко, но дозоры французской армии уже оседлали ближайшие к замку холмы, стремясь перерезать тропы, по которым к защитникам крепости стекались добровольцы и недобитые еретики Аквитании, Тулузы, Шампани.

Однако виллан, присланный сеньором этих мест Раймондом де Перейлем, уверенно вёл небольшую группу латников, сопровождающих хрупкого человека невысокого роста в простой одежде иоаннита. Монах был закутан в плащ - такой обычно носили госпитальеры. Крестьянин хорошо знал эти места, особенно край болотистой низины, затопленной вешними водами. Он мог бы провести странных путников в замок с закрытыми глазами, но в этом уже не было необходимости. Солнце только что осветило бойницы восточной стены крепости. Если бы это случилось утром двадцать первого июня, то от средней бойницы на восточной стороне донжона первый солнечный луч через такую же бойницу на западной стороне замка попал бы точно в глазное яблоко наблюдателя, знающего секрет Монсегюра. Но для обитателей цитадели главное заключалось не в этом. Замок хранил не одну такую тайну. К примеру, все узловые точки фасада восточной и южной стен соответствовали строгой симметрии и последовательности вхождения Солнца в каждый из знаков Зодиака. Тот, кто возвёл эту крепость на высокой горе сто лет назад по указанию катарских апостолов, следовал канонам архитектуры с привязкой плана постройки к четырём сторонам света и к двум точкам солнцестояния: летнему и зимнему. Именно так возводились храмы поклонения Солнцу в Египте. Точно также выстроена крепость Гарни в древней Армении[99] и храм Апполона в Дидиме на малоазийских территориях Византии.