Скрытые плотной стеной боярышника, два всадника наблюдали переправу Великой армии. Один из них поднял руку, указывая на хаос внизу.

- Наполеон!

Подтверждая его слова, внизу зазвучал гул восторга и приветствий. Польские сапёры и артиллеристы Даву поспешно освобождали от пушек узкий мост. Колонны старой гвардии готовились к форсированию реки. Рядом, в небольшой коляске, запряжённой четвёркой усталых лошадей, стоял невысокий плотный человек. Чёрная треуголка и серый сюртук отчётливо выделялись на фоне горящих факелов. Как будто чувствуя себя главным героем им самим поставленного спектакля, он что-то кричал, указывая рукой на Восток, где уже была видна узкая полоска зари. Но его никто не слышал из-за криков обожания и любви.

- В этой эйфории первых дней вторжения нам нужно выбрать место и время для присоединения к войскам, – один из таившихся на холме всадников, выше и плотнее своего товарища, развернул лошадь и стал осматривать ряды конницы чуть дальше, у ещё одной переправы, наведённой днём ранее. В очередь за кавалерией выстроились пушки. Опытный глаз военного за плотной ширмой пыли потерял направление и порядок передвижений войск, но зато оценил количество пушек. «Не менее пятисот орудий», - подумал он и обернулся к своему спутнику:

- Я думаю, это надо сделать рано утром, когда усталость и возбуждение французов от перехода границы дадут нам шанс. А туман сделает возможным приблизиться и присоединиться к какому-нибудь обозу. В неразберихе первых дней войны легче стать своими в любой команде маркитантов. А когда к нам привыкнут - мы уже не вызовем подозрений своими перемещениями по тылам и вдоль колонн войск.

Всадник, одетый во французский офицерский мундир улана, проверил седельные пистолеты и вернулся на место рядом с юным кирасиром в чине лейтенанта.

- Андре! – Капитан положил руку на холку лошади своего юного товарища. - А не присоединиться ли нам к одной из кавалерийских частей поляков? Они идут в авангарде и обязательно наткнутся на передовые казачьи пикеты.

Лейтенант развернулся в седле.

- Ты прав. Надо рискнуть. К окровавленным храбрым французам в порванном платье, преследуемым кровожадными казаками, поляки отнесутся очень бережно и внимательно. - Андре провёл рукой по эполетам и рейтузам. - А то, что мы будем этими храбрецами, я не сомневаюсь. Поехали!

Они осторожно спустились с холма и по дуге, стараясь не наткнуться на боковые охранения французских войск, быстрой рысью поехали на Восток.

Солнце зависло в зените. Третий час продолжался бой между польской кавалерией и казаками Платова. К часу дня массированные атаки поляков, не поддержанные огнём артиллерии, наткнулись на ряд казачьих засад и сменились отдельными стычками. Польская кавалерия несла тяжёлые потери. Поле у маленького городка Карелич было усеяно трупами в польских мундирах. Множество раненых лежали на земле, придавленные лошадьми.

К вечеру дело было кончено. Из шести полков польских улан и драгун едва сотня всадников уходила галопом на Запад. Казаки грабили обозы, раздевали убитых, перевязывали раненых - своих и чужих. На пригорке, у разбитых пушек, прислонившись спиной к горке неиспользованных ядер, сидел французский офицер, раненый в голову казачьей пикой. Мальчишка в помятой и треснувшей кирасе, окровавленный и грязный, пытался из куска собственной нижней рубахи сделать улану повязку.

- Эх, милок! Кто так повязку ложит? - подъехавшие казаки оттёрли крупами лошадей растерявшегося кирасира. Один из бородачей слез с лошади, достал из седельной сумки чистую тряпицу, нарвал какой-то травы при дороге, пережевал её, сплюнул зелёную кашицу на рану и туго перевязал голову офицера.

- Ну, вот и добре! – коренастый урядник вытер руки о широкие шаровары и сел на высокого гнедого коня. - Эй, ребяты, - позвал он товарищей, - сажайте обыдва на одну лошадь. Наш есаул приказал согнать пленных вон до той церкви и оставить под защитой пресвятой богородицы.

Казак перекрестился на далёкий купол.

- Некогда с вами возиться! А ну, болезные, подымайтесь. Нам пора ехать, а вас, даст бог, француз подберёт к вечеру.

Небольшая часовня приютила едва ли не три сотни раненых. Возле церквушки тесно лежали и сидели наспех перевязанные кавалеристы польского корпуса. Казаки подогнали телегу с хлебом, корпией, чистым полотном для перевязок, отрезали офицерам несколько больших ломтей сала. Тут же стояла бочка, наполненная родниковой водой. Поймав нескольких бродивших в поле коней, казаки перекрестили раненых и уехали.

- Андре! – тихо подозвал раненый в голову офицер молодого кирасира. Тот поднялся на ноги.

- Иди, помоги французским офицерам, а я посмотрю раны у поляков.

- Кто может ходить? Ко мне! – громко сказал Мерон, вставая.

К капитану подошли два польских улана и одни испанский драгун.

- Месье! Помогите мне раздать воду и хлеб.

Они пошли между людьми, раздавая еду и давая тяжелораненым приложиться к деревянным ковшам, оставленным казаками. Солдаты жадно пили воду и делили хлеб.

Тяжёлый запах пота и крови висел в воздухе.

- А они благородны, эти казаки, – сказал французский офицер, раненый в плечо и ногу. Он схватил ковш и через край стал пить, обильно поливая землю струйками драгоценной влаги.

- Поосторожней с водой! – сказал ему Мерон, отбирая ковш.

- Ещё!

- Потерпите, майор. Не всех тяжёлых успели напоить.

- Я – командир польской бригады и бывший трактирный слуга в Оверне Пьер Дельзон. А вы? – Француз вытер рот рукавом мундира и вопросительно переводил взгляд с Андре на пожилого улана.

- Из ведомства Молльена – капитан Мерон. А вон тот молодой человек, - раненый в голову офицер кивнул на кирасира, - мой сын Андре.

- Если вы думаете, что я знаю, кто такой Молльен - вы глубоко ошибаетесь. Даву знаю, Мюрата знаю, Нея знаю…

- Молльен – это деньги Франции. Молльен – это казначейство.

- Так почему вам не сиделось в Париже?

- Не мне, а вот этому юноше, - Мерон ещё раз с улыбкой посмотрел на Андре. – Мне, старику, милей бокал хорошего вина, чем запах крови и пороха, а молодым подавай славу. Поэтому мы здесь. Я – по делам казначейства, а он – при мне офицером по особым поручениям. Честно говоря, мне надоело тихое болото Парижа, и я благодарен сыну, что могу принести в этом походе пользу императору. Вот только для войны я уже стар, и меня не берут в действующую армию, но единственного сына я тоже не мог отпустить без присмотра. Говорят, казаки едят человечину?

- Дьявол их знает. На моих глазах ещё никого не съели. Слушайте, я видел, как вы отбивались от казаков у пушек. Все бы были такими стариками, как вы!

Француз подумал немного и предложил:

- Если казаки не вернутся нас добить и мы выберемся отсюда, присоединяйтесь к нашей бригаде. Мои офицеры все лежат вон там, - Пьер Дельзон повёл глазами на поле усеянное трупами.

- Я стар, Пьер. Снабжение войск – вот моя стихия. Если есть вакантное место казначея или фуражира - тогда другое дело.

Дельзон согласно кивнул.

- Значит, договорились. Только вы уж сами решайте вопрос с казначейством о вашем переводе в мою бригаду.

Солнце медленно опускалось за недалёкий лес, день померк, стало прохладнее. Несколько человек умерло, и их пришлось отнести за ограду церкви и положить в стороне.

Уже в сумерках на раненых наткнулся французский разъезд.

- Вот за это и не люблю войну… - Андре вытер пот шейным платком. - Негде принять ванну.

- Вон ближайший ручей, – генерал показал подбородком на густой кустарник, повторяющий изгибы узкой речки.

- Да, конечно, но ведь придётся опять надевать потный грязный мундир.

- Ты скажи спасибо, что в неразберихе первых дней войны нам удалось стать своими во французских войсках.

- Я знал - ты что-нибудь обязательно придумал бы. А ещё был уверен, что отыщется и наша коляска под Вильно. Приятно думать о запасах белья и чистых мундирах. Но, увы…