— Можно мне войти с тобой? — спросил он настойчиво.

— Буду рада.

— Цоуфалову, — сказала она сестре, которую видела сегодня впервые, и, лишенная тем самым привилегий невестки замдиректора Цоуфала, должна была ждать добрых десять минут, пока сестра не принесла ей смеющуюся Диту.

Все ясельки для одевания были заняты — в половине четвертого здесь всегда пропасть народу, — наконец место освободилось, а когда ушли последние родители, Павел, до тех пор смотревший в окно, подошел к Дитунке.

— Как она похожа на него, — сказал он задумчиво.

— За это ты не любил бы ее? — спросила Здена.

— Но Дита и твой ребенок, — возразил Павел.

Разговор становился неожиданно серьезным. Дита была уже одета, но Здена не торопилась. Два коротеньких замечания Павла заставили ее призадуматься. Они могли означать и то, что он любил бы Дитунку, как родного ребенка, равно как и то, что он принял бы ее как неизбежное зло… Конечно, он полюбил бы ее. Он не такой, как Камил.

— Пошли? — спросила она.

— Я отнесу ее вниз.

Дитунка улыбалась на руках у Павла. Если бы это видел Камил, его задело бы больше, чем если бы Павел обнимал меня.

— Сейчас мне так страшно идти домой…

— Мне тоже, — сказал Павел с необычной и исключительной для него серьезностью.

— Ну так до завтра, — улыбнулась Здена.

— До завтра. — Павел кивнул, подождал, пока Здена скроется в Замецком парке, сел в машину и только спустя какое-то время тронулся с места.

Здена брела домой и размышляла о признаниях и намеках, сделанных Павлом, обдумывала возможность совместной жизни с ним и понимала, что начинает любить его так, как некогда Камила. А это значило, что сильнее. Потом ей вспомнился пасхальный понедельник, когда вечером уехал Камил, а Дитунка долго плакала и звала его, она посмотрела на ее детски беззаботное личико и ужаснулась своим мыслям. У ребенка — один отец, и никто не имеет права своевольно заменять его чужим человеком.

В новом торговом центре она купила говядины на первое, фруктовый сок для Диты, апельсины, бананы, потом ботиночки и весенний вязаный комплект, так что от двухсот крон осталась только кое-какая мелочь. Камил намекнул, что теперь нужно будет немного экономить, словно можно экономить больше, чем это делалось до сих пор, ну и пусть экономит сам, решила Здена и записалась на среду к парикмахерше. Погуляла с Дитой по цветущему предмайскому городу, и был уже шестой час, когда Здена проследовала с коляской к дому, мимо стоявшего перед ним синего несчастья.

Дома господствовала именно та атмосфера, какую она и предполагала. Камил, сидевший за письменным столом, даже не ответил на ее приветствие, из репродуктора гремела Симфония судьбы, а это означало, что ему тоже было нелегко. Цоуфалова вообще глядела в сторону, только старый Цоуфал был сердечен, он уже ждал Дитунку с распростертыми объятиями и сам отнес на кухонный стол тяжелую сумку из корзинки, висевшей на коляске.

Здена поставила на плиту варить супчик для Дитунки, тут же на соседнюю конфорку — вторую кастрюльку, потом переоделась и уж не присела до семи часов.

Дита спала. Камил ужинал в комнате, а Здена на кухне. Вечер, когда можно сойти с ума среди разъяренного клана Цоуфаловых. Вымыв посуду, с книгой в руке, она вошла в гостиную, чтобы провести здесь отчаянно пустые часы перед сном.

Камил, который в нетерпении ерзал весь вечер на своем стуле, наконец получил возможность для разговора.

— Нам обязательно нужно поговорить, — заявил он и решительно встал из-за стола. Теперь оставалось вытащить ремень и начать порку.

— О чем ты еще хочешь говорить? Раз ты не стал ждать меня, то я решила, что ты уже все сказал по телефону, — отпарировала она с такой резкостью, что сама испугалась.

— Так что же, по-твоему, я должен был до пяти часов торчать на стоянке?

— Я была там в половине четвертого.

— В половине четвертого. Хм.

С непроницаемым лицом следователя Камил застыл перед сидевшей Зденой. Вдруг он повернулся к книжному шкафу, где стояли Ремарк и Тюрк и множество словарей на пяти языках, которыми он владел, и на десятке других языков, о которых говорил, что одолеет их к своему тридцатилетию, и задумчиво покачал головой.

— Сегодня ты позволила себе немного больше, чем следует, — отчетливо выговорил он, обращаясь скорее к книгам, потом повернулся и бросил Здене в лицо: — Надеюсь, ты понимаешь это…

Вот он стоит, покачиваясь, перед целой стеной книг, сам великий инженер Камил Цоуфал, высокомерный деспот, мой муж, и хочет, чтобы его считали удельным князем, титан, которому дозволено все, что осенит его светлую голову, не слишком мучится угрызениями совести и читает мне мораль.

— Ты смешон, — сказала Здена и, не обращая внимания на его злость и изумление, спокойно взяла с полки своего «Мужчину с сердцем ковбоя», нашла страницу, на которой остановилась, и углубилась в чтение.

— Будь так любезна, удели немного внимания и мне!

Она слышала его предостерегающее шипение, но ей было смешно, поэтому она не испугалась.

— Я не уверена, что это так необходимо, — возразила она, даже не взглянув на него.

Одним прыжком Камил подскочил к ней, вырвал из рук книгу и бросил на тахту.

— Я не буду разыгрывать дурачка. Ни перед тобой, ни перед тем докторишкой. Подумай хорошенько. Если тебе опротивело жить со мной, мы можем обо всем договориться, но, пока мы вместе, подобной экстравагантности я не потерплю!

Здена рассмеялась. Трагикомизм положения поверг ее в отчаяние. Что с нами делается! Как в плохом кино.

— Прекрати! — закричал Камил. — Ведешь себя, как истеричка.

Здена перестала смеяться и отчужденно взглянула на него.

— Это спорный вопрос, кто из нас двоих страдает истерией, кто по-дурацки, эгоистично старается разрешить конфликтную ситуацию, которую сам же создал. Впрочем, у меня нет желания тратить время на болтовню.

Минута тишины. Взволнованной напряженной тишины. Сейчас он меня ударит.

— Итак, ты лишь обрадуешься, если меня неделю не будет дома, — вдруг неожиданно спокойно сказал Камил. — Я беру учебный отпуск, тебе не придется готовить. Отдохнешь без меня, — изливал он свою желчь. Разъяренный тем, что Здена никак не реагирует на его слова, выбежал из комнаты, и через минуту его уход подтвердила хлопнувшая дверь.

Здена встала с кресла и закурила. Она ждала, когда наступит кризис. И понимала, что эта сцена означает конец их совместной жизни. Ей было ясно: оставаться с Камилом она больше не может. Безнадежный слабак, эгоист и трус. Но странное дело — кризис не наступал. Здена злилась, как точно выбрал Камил самое тяжкое, хотя и примитивное наказание. Ничего хуже придумать он не мог. Уедет на неделю, а меня оставит одну в квартире, где я каждый день буду встречаться с его родителями. С отцом, вечно погруженным в заботы о производстве. И с матерью. Вездесущей и враждебной. Он хорошо все рассчитал, да только просчитался. Я ведь не инвентарь в его жилище. Как удивится он, когда через неделю не найдет меня здесь!

Здена готовила кофе, а Камил, сидя тут же, в кухне дома Разловых, мрачно наблюдал за этой чужой, враждебной и непонятной ему женщиной. Сегодня здесь все как-то шиворот-навыворот, с досадой подумал он. Предложить гостю чашку кофе — значит намекнуть ему, что пора бы и честь знать. Первой реакцией на машину вроде бы должна быть радость, но если это радость — то что же тогда горе?

— Ну ладно, так и будем в молчанку играть? — спросил он, не пытаясь скрыть своего раздражения.

— Не понимаю, о чем тут еще говорить, — ответила Здена, даже не повернувшись к нему.

Камил в растерянности закурил сигарету. Все прекрасно. Все так хорошо, что дальше и ехать некуда. Жена хмурится, будто увидела жабу. А что, если сейчас подняться, обнять ее и поцеловать в заплаканные глаза… В последний раз она плакала год назад, в родилке, но тогда это были счастливые слезы. Он примчался к ней с букетом цветов прямо с завода. А теперь… Какие уж поцелуи! Теперь она раздражена. Попробуй дотронься — взорвется как бомба. Жест примирения просто немыслим. Ну что ж, посидим и поглядим, чем все это обернется.