Не задерживаясь ни на минуту, Грейнджер поспешила в Гриффиндорскую башню, выпила снотворного зелья — только бы не вспоминать то, что было на вечере и после него — и заснула. Встав спозаранку, Гермиона первым делом отправилась в библиотеку, ей было просто необходимо всё обдумать. Она надеялась, что встав утром, душевные терзания оставят её в покое, как говорится «Утро вечера мудренее», но нет. Воспоминания и такие сильные ощущения нахлынули с новой силой, стоило выйти из душа.

Её одолевали странные чувства: Гермионе были приятны прикосновения Драко и то, что он шептал ей. Она вспомнила, как Малфой касался её во время танца, он так пристально смотрел, что у бедняжки подгибались колени, а его шёпот вкупе с прикосновениями вообще отключали мозг. От воспоминаний щёки шатенки загорелись жарким румянцем. И это было не только во время танца! Его поцелуй совершенно обескуражил девушку, и она со стоном опустилась головой на страницы потёртого временем фолианта по транфигурации, который она взяла в целях конспирации. Она вчера слегка соврала Рону, когда сказала, что ей необходимо было завершить срочные дела в Хогвартсе. Таковых не было, так как Гермиона не оставляла на потом важные дела — привычка, наработанная временем. Девушке было необходимо всё обдумать, ибо, поцеловав Рона, она поняла кое-что, что привело её в мимолётный ступор, спутало и напрочь перемешало чувства.

Библиотека в раннее субботнее утро пустовала, и это было на руку Гермионе. Студенты отсыпались после очередной нагруженной учебной недели. Только такие дотошные ученики как Грейнджер могли прийти в читальный зал и сидеть в самом дальнем углу книжного рая у дверей запретной секции и перемывать свои воспоминания, попутно давая себе подзатыльники за непотребные мысли.

Что было бы, если бы она не оттолкнула тогда Малфоя и позволила тому сделать то, что он так желал. Гермиона никогда не была ханжой и сразу поняла, что он хочет. Она с жаром ответила на его поцелуй, и если бы не мысль о Роне, то она явно сейчас не была бы в Хогвартсе, а спала в малфоевской постели. Обнаженная. И прижималась к такому же обнаженному мужскому телу. Всё же, по какой причине он так резко поменял своё отношение к ней? Внезапно стал проявлять внимание и такой сильный интерес…

— Как он сказал? — прошептала Гермиона, вспоминая хриплый шёпот в тёмной комнате «Кровавого Особняка»:

«Внутри меня живёт зверь, который хочет тебя. Этот волк стонет и воет, когда видит тебя…»

— И ещё, — Грейнджер наморщила лоб, пытаясь вспомнить, — Кажется так:

«Знала бы ты, как мне сложно его усмирить, когда я вижу тебя, чувствую тебя, держу в своих объятиях.»

— Что это значит? О чём он? Не понимаю. Вероятно, он имел в виду свои противоречивые чувства и желания. Я в этом разберусь. Обязательно. — тихо и задумчиво прошептала она, прикасаясь к своим губам сгибом указательного пальца. Она обязательно во всём разберётся, а сейчас необходимо было написать отчёт Кингсли о промежуточных итогах кураторства. Под её началом Малфой находился уже месяц, то есть минуло пять встреч с Сочельника. Было необходимо убедить Министра, что прогресс на лицо и Драко более не нуждается в жёстких мерах Аврората.

Она отложила книгу и призвала пергамент с чернильницей, вытащила запасное перо из небрежно собранных в пучок волос, переколотых пишущим инструментом, и приступила строчить рапорт.

***

Гермиона, закончив отчёт, направлялась в школьную совятню с намерением отправить рапорт по адресу. Но её мысли были далеко. Девушку не покидало тревожное чувство противоречивости. Когда она целовала Рона, его поцелуи не вызывали такого взрыва эмоций, как даже одно прикосновение малфоевской ладони к её талии, не говоря даже о поцелуе, который почти подчинял её и выветривал из головы все мысли. Он целовал её так, словно ему не хватало воздуха, и этим воздухом была она, Гермиона. Будто он умрёт или исчезнет, если отнимет свои губы от неё, но спасением и опорой была лишь она. Как такое может быть, почему она вызывает в нем такие ощущения непреодолимой его потребности в своей персоне? Гермиона чувствовала, как она была необходима Малфою, и это откровенно пугало. Более того — ей понравилось!

«Нет! Я не стану поддаваться мимолётным заблуждениям и не стану ставить Малфоя выше Рона.» — думала Гермиона, поднимаясь по оледеневшей лестнице совятни. — «Что бы ни говорила мама, но я не откажусь от своего старого медвежонка.»

Привязав к лапке школьной совы увесистый свиток, Гермиона направилась обратно в замок, а там и к себе домой. Сегодня, наконец-то Рон проведёт с ней весь день!

Гермиона, обдумывая все эти проблемы, не заметила тонкую корку льда, покрывающую лестничную площадку. Потеряв равновесие на скользкой поверхности, она оступилась и ударилась плечом о перила, пытаясь удержаться на ногах, но лодыжка проскользила по льду и попала между каменных перегородок в вековых перилах. Но как будто и этого было мало — конечность подвернулась, и ногу пронзила острая боль.

Девушка вскрикнула и неловко осела на холодный, скользкий камень. Хорошо, что она поскользнулась на площадке, а не на лестнице, иначе сломала бы себе шею.

Гермиона попыталась встать, но не вышло — лодыжку пронизала острая боль, и неожиданно выступили слёзы. Пытаясь взять себя в руки, Грейнджер несколько раз вздохнула, вытерла слезы и, подтянувшись на руках, подняла корпус, опёрлась о каменные перила и встала на здоровую ногу. Посмотрев вниз, она с досадой осознала, что остался ещё один лестничный пролёт. Обречённо вздохнув, девушка направилась вниз, крепко держась за перила. У Гермионы не выходило встать на здоровую ногу так, чтобы не задеть повреждённую, да и лестница была широкой и опираться о перила обеими руками у неё бы не вышло. Проковыляв три ступеньки, Гермиона села и стала комично спускаться, пересаживаясь с одной ступеньки на другую.

Промозглый ветер трепал её шарф и волосы, обдавая холодом, забирался под тёплую мантию через широкие рукава, но Гермиона не сдавалась.

С горем пополам она спустилась на твёрдую землю и поковыляла к башне Гриффиндора.

***

По дорогому дубовому паркету с тихим звоном прокатилась пустая бутылка. Хозяин особняка лежал ничком между стоящим спинкой к нему канапе и разнесённым в щепки столом. Драко, застонав, проснулся. Он не помнил, во сколько вырубился, знал лишь, что Гермиона сбежала и он надрался как последняя скотина. Голова нещадно раскалывалась, во рту была нестерпимая сушь, мысли словно растворились в алкогольных парах. Драко с удовлетворением отметил этот факт. Наконец-то во второй раз у него получилось вытравить навязчивые мысли и дотошного волка из головы. Теперь там можно петь гимн Шотландии под симфонический оркестр, и Драко был уверен — акустика была бы шикарная.

Перевернувшись на спину, Малфой попытался привстать на локтях. Опёршись локтем об пол, Драко поморщился — голова закружилась, и к горлу подступила тошнота. Сколько же он выпил и который час?

Он перевёл мутные, опухшие глаза на каминную полку и разглядел часы в предрассветных или уже ночных сумерках? Неважно. Циферблат антикварных золотых часов показывал без четверти девять утра.

Снова хрипло застонав, Драко шлёпнулся на пол и ударился головой об оторванную массивную ножку стола.

— Ау! — обиженно просипел парень и зажмурил слезящиеся глаза. Он пошевелился, повернулся на бок и забылся вновь накатившимся сном.

В следующий раз Драко пришёл в себя от резкого звука — одна из ставней под напором сильного ветра хлопнула о раму окна, едва не разбив стекло. Малфой вздрогнул и рывком сел. Он снова огляделся. Часы показывали час по полудню. На сей раз он чувствовал себя намного лучше, если его состояние вообще можно было так охарактеризовать.

Сухо сглотнув, Драко вызвал домовика.

— Танур здесь, Господин. — учтиво поклонился слуга. — Какие будут указания?

— Принеси мне зелье от похмелья, приготовь крепкий кофе и разожги камин.

— Слушаюсь, мой Лорд. — Танур поклонился и с негромким хлопком исчез.