Кто-нибудь, пожалуйста, пристрелите меня.

Вы когда-нибудь пробовали самостоятельно заполнить налоговые декларации? Иммиграционные документы примерно такие же, только цифр поменьше, а возможностей для лжесвидетельства побольше.

Моя форма была достаточно простой: имена, адреса, бывшие работодатели. У Келвина все гораздо серьезней. Даже когда мы делим ее пополам, на заполнение первых двух анкет все равно уходит целый час.

Я смотрю на него, сидящего по ту сторону журнального столика. Сейчас еще не вечер, но я уже опрокинула вторую бутылку пива, а карандаш сунула в пучок волос.

— Можешь ли ты перечислить прошлые и текущие членства в организациях, фондах, клубах и сообществах, начиная с шестнадцатилетнего возраста, а так же местоположение указанных организаций и даты?

Келвин вымученно смотрит на меня.

— Я не помню название групп, с которыми играл в прошлом году, не то что начиная с шестнадцатилетнего возраста.

Пробежавшись глазами по анкете, я говорю:

— Тебе лучше вспомнить, потому что им это тоже интересно знать.

Откинувшись назад, Келвин смеется и проводит рукой по волосам. На тарелке перед ним лежит огрызок от яблока, апельсиновая кожура, обертки от злаковых батончиков и корочка от сэндвича с арахисовым маслом и желе. Что я узнала сегодня про Келвина: он много ест.

Я перехожу к следующему разделу.

— Расскажи мне о своих родителях.

— Их зовут Падрейг и Марина. Они… — он пожимает плечами. — Они хорошие.

— Падрейг? — переспрашиваю я, изо всех сил стараясь имитировать его произношение.

Келвин поворачивается ко мне и поджимает ногу под себя. Его волосы торчат строго вверх, и выглядит он так, будто радуется моей ошибке.

— Пат-рик, — повторяет он с отвратительнейшим американским акцентом, четко проговаривая каждый звук.

Я чувствую, как покраснела.

— Ой. Патрик. Вот я балда.

— Вы, американцы, говорите где-то в задней части рта и комкаете все согласные звуки. Там, где вы скажете «Как дела?», — с почти идеальным американским акцентом произносит он, — ирландец произнесет «Кадила?».

— Мне нравится, — дрожащим голосом мягко замечаю я.

Закрой рот, Холлэнд.

Словно не обратив внимания на мой восторг, Келвин продолжает:

— Иногда мой акцент становится заметнее — когда выпью несколько пинт пива, например, и тогда приходится напоминать себе говорить помедленней. Окажись мы в Голуэе, ты не поняла бы ни слова из того, что я сказал.

— Уверена, на твой слух мы говорим очень скучно.

Келвин качает головой.

— Мне нравится, как ты говоришь.

Ох.

Покашляв, я возвращаю свое внимание к анкетам.

Следующие пятнадцать минут мы проводим копаясь в телефоне Келвина и разглядывая фотографии всех его родных, в то время как я записываю их полные имена, даты рождения и как зовут всех братьев и сестер. Келвину двадцать семь, он старший из четырех детей: двадцатипятилетней Бригид, с ней у Келвина самые близкие отношения, Финниана, которому двадцать три, и девятнадцатилетней Молли.

— И как, у вас работает правило очередности появления на свет? — интересуюсь я. — Ты тот старший ребенок, на которого всегда можно положиться? Добросовестный, добивающийся лучших результатов, любящий порядок…

Келвин смеется и подносит пиво к губам.

— Я живу тут по просроченной визе и вынужден жениться на незнакомке, чтобы получить работу своей мечты. Как-то не очень «добросовестно», — помолчав, он почесывает щеку. — Но да, на их фоне я всегда был всезнайкой и любящим покомандовать маленьким засранцем. Особенно когда родителей рядом не было. Но иногда мне прилетало. Однажды девушка, которая мне нравилась, разговаривала с подругой недалеко от нашего дома, а Бригид с Финном раздели меня догола и вытолкали на улицу.

— О боже.

— М-да. Но я это заслужил, — отвечает Келвин и приподнимает подбородок, глядя на меня. — Ну а ты, младшая из шестерых, ты классическая младшая?

— Уверена, Дэвис бы сказал, что да. В конце концов, Роберт создал для меня рабочее место, а мой дядя покрывает большую часть моей арендной платы, так что… — я красноречиво обвожу взглядом комнату, — я бы тоже сказала, что да.

— Ну не знаю, — упершись локтями в бедра и немного наклонившись вперед, говорит Келвин. — Я считаю это самоотверженностью. Предоставить другому половину своего пространства и подвергнуть себя риску.

— Кажется, ты меня излишне нахваливаешь, — говорю я и стараюсь отвлечься складыванием бумаг в аккуратную стопку. Где-то в затылке, словно маленький тикающий секундомер, колет чувство вины. В глубине души я понимаю, что сделала это ради Роберта. Но когда вижу Келвина у себя в квартире… и когда чувствую, что наконец сделала для спектакля что-то полезное… не могу отрицать, что все это хотя бы немного и ради себя самой.

— Томас, — бормочет Келвин, постукивая кончиком карандаша по списку имен моих братьев и сестры. — Брэм, Мэтью, Оливия, Дэвис, Холлэнд.

— Все верно, — говорю я и встаю, чтобы достать нам еще по пиву. — Томас работает офтальмологом в Де-Мойне. Брэм учитель математики в средней школе в Фарго. Мэтью работает в техподдержке в Университете Айовы…

— Дэвис живет в Висконсине, — перебивает меня Келвин, — а Оливия… — он перебирает записи, но я знаю, что это бесполезно.

— Никто не знает, — возвращаясь с бутылками, говорю я. — На прошлой неделе она хотела пойти учиться массажу, а до этого решила организовать на принадлежащей родителям земле эко-ферму.

— В каждой семье должен быть кто-то такой, — замечает Келвин и показывает на себя.

— Некоторые вопросы тут очень простые, — говорю я и жестом прошу передать мне ноутбук, что Келвин с радостью и делает.

— Ну вперед, — снова откинувшись назад и шевеля пальцами в своих фиолетовых носках, говорит он.

— Никогда не был арестован, — читаю я, ставлю галочку в нужном окошке и перехожу к следующему вопросу. — Планируешь ли ты заниматься шпионажем, находясь на территории Соединенных Штатов?

Келвин отвечает мне зловещей ухмылкой.

Улыбнувшись, я возвращаюсь к анкете.

— Собираешься ли ты заниматься какой-либо деятельностью, целью которой является противодействие правительству Соединенных Штатов, контроль над ним или его свержение путем насилия или иными незаконными действиями?

Он делает вид, будто задумался, и я иду дальше.

— Состоял ли ты когда-либо в коммунистической партии? — Келвин мотает головой, а я ставлю галочку в окошке «Нет». — Намерен ли практиковать в Соединенных Штатах полигамию?

— Давай сначала посмотрим, как сложится брак с тобой.

Внутри меня бушует вихрь из бабочек.

— В течение последних десяти лет занимался ли ты проституций или привлекал кого-либо к занятию проституцией? И намереваешься ли заниматься этим в будущем?

— Я и так стараюсь экономить.

Какие именно вопросы высвечиваются у меня на экране, Келвин не видит, и я решаю, что это отличная возможность получше его узнать.

— Вступал ли ты когда-либо в сговор — и намереваешься ли вступить — с целью участия в любой форме террористической деятельности?

— Нет.

— Занимался ли фальшивомонетничеством?

— Нет.

— Когда в последний раз ты состоял в отношениях?

Келвин замирает, не донеся бутылку пива к губам.

— Там действительно это спрашивают?

Я поднимаю руки, изображая невинность.

— Не я составляла эти вопросы, знаешь ли.

— Ну… давно.

— Тут нужно ввести дату, — говорю я и держу руки на весу над клавиатурой.

— Месяцев десять назад, наверное. Но ничего серьезного все равно не было.

— Состоял ли ты когда-либо и планируешь ли вступить в клуб высотной мили? [собирательное название для тех, кто занимался сексом на высоте более одной мили, то есть на борту самолета — прим. перев.]

Уже открыв было рот, чтобы ответить, Келвин вдруг поднимает, что я сочиняю на ходу.