— Иди в жопу, Вадим. Мы так не договаривались. — отрезал я, тут же хватая свои кроссовки вместе с рюкзаком, и надеясь все-таки свалить отсюда, пока не поздно. Я этого типа и по трезвяку-то боялся, не хочу даже представлять, что можно ожидать от него пьяного.

      Кое-как напялив кроссовки, не тратя время на шнурки и прочие прелюдии, я ринулся к двери, надеясь без особых проблем обойти расположившееся у двери пьяное туловище. Я нашел удобную позицию и уже наполовину опустил ручку двери вниз, внутренне торжествуя от скорого воссоединения со свободой, как почувствовал резкую боль в колене. Секундная заминка и боль повторилась, а я снова оказался на спине, пригвожденный к полу всего парой движений такого внезапно быстрого и чересчур резкого для пьяного человека тела.

      — Не так быстро, — промурлыкал Вадим, обдавая мое лицо горячим дыханием с запахом алкоголя.

      — Отпусти меня! Это уже не смешно. — попробовал я снова вывернуться из этой стальной хватки.

      Собственно, шутить Вадим, похоже, и правда, не собирался: взял меня за грудки и встряхнул, при этом до черноты в глазах с мерцающими в ней звездочками, приложив меня об пол затылком. А пока я пытался хоть немного справиться с болью и накатившей тошнотой, мужчина уже накрыл мои губы поцелуем, настойчиво заражая и мой рот таким же мерзким привкусом, как и у себя.

      Чувство беспомощности и страха накрыло с новой силой. Я уверен, что, не сразу вспомнив, что я нахожусь в квартире, мой бывший сосед дверь так и не запер. И вот она, свобода, в двух шагах, совсем близко. А я не могу даже пошевелиться под тяжестью чужого тела.

      От безысходности и вновь накрывшей волны паники я готов был метаться как впервые в жизни запертая в клетке птица — ломая крылья и обдирая о железные прутья своё оперенье. Но все старания напрасны. Ощущение, словно сверху меня придавило огромным камнем. Отчаянье и дико колотящееся сердце. Больше не было ничего.

      И я все-таки сделал то, чего так боялся вчера. Я даже не успел обдумать это решение. Просто в какой-то момент поймал себя на мысли, что зубы крепко взяли в захват чужой наглый язык, и, несмотря на запоздалое понимание неправильности этой ситуации, всё равно продолжают смыкаться.

      Вадим резко дернулся, издал звериный гортанный стон боли, а потом жесткая хватка на моей левой руке исчезла. Секундный триумф от этой маленькой победы, и в мой живот с силой врезается чужой кулак.

      — С-су-ука-а! — и я бы согнулся пополам, если бы эта туша опять не навалилась на меня с новой силой.

      — Сука здесь ты, понял? — прошипел Вадим, опаляя мою щеку горячим дыханием. Живот все еще пульсировал дикой болью, поэтому мозг даже не сразу отметил, что на моем горле сомкнулась стальной хваткой рука мужчины. Какое-то время ладонь просто крепко фиксировала шею, но потом начала медленно, но уверенно сжиматься, сдавливая горло и заставляя кашлять и пытаться жадно ухватить хоть глоток воздуха. — Я спросил, понял ли ты! — уже громче прорычал Вадим, грозя раздробить пальцами мою шею.

      — Д… да… — сумел прохрипеть я, и в это же мгновение почувствовал, как хватка ослабла, а потом рука и вовсе отпустила шею.

      Я жадно хватал ртом воздух, хоть каждый раз при этом горло обжигало, словно огнем. Внутри черепной коробки пульсацией била боль, а перед глазами все плыло. Я попытался сфокусировать взгляд. В постоянно переливающемся тумане константой были только серые глаза Вадима, наблюдающие за мной с интересом и пьяным восхищением.

      — Успокоился, маленький? — заботливо спросил этот социопат, ласково поглаживая пальцами шею там, где только недавно сжимал свою руку. — Ты все-таки совсем ничему не учишься. — с сожалением произнес он спустя несколько секунд, так и не дождавшись моего ответа. А меня словно током прошибло от мысли, что эта боль может снова повториться.

      — Да! Да, Вадим. Я успокоился. — зашептал я, не обращая внимания на дерущее горло, только видя удовлетворение полученным ответом в пьяных, подернутых поволокой глазах.

      — Вот и хорошо, — улыбнулся мужчина как ни в чём не бывало. — Кста-ати, Макс, у меня же для тебя подарок есть.

      С этими словами он встал на колени и подполз к брошенной у двери барсетке. И, хоть тяжесть, сковывающая мое тело, пропала, попыток подняться я больше не предпринимал. Живот все еще тянуло, горло жгло, а в голове словно непрерывно стучал молот.

      — Да где же?.. — ни к кому не обращаясь, пробубнил мужчина, открывая второй карман сумки. — О! Вот она. — Барсетка полетела обратно на пол, а Вадим, довольно скалясь, протянул мне новенький тюбик. В том, что там находится смазка, я не сомневался ни на секунду.

      Мерзко. От ситуации этой. От Вадима. И от доверчивости своей.

      И так сильно захотелось разодрать соседу кожу, изо всех сил царапая ногтями, чтобы продрать ее насквозь и проверить, есть ли у этого урода хоть что-то внутри или там такая же пустота, как и в его сердце. И одновременно с этим хотелось истерически смеяться. Биться и так болезненно пульсирующей головой об пол и, вырывая из горла хриплые, каркающие звуки, хохотать. Но это только в мыслях. Всегда всё только в мыслях. Я молча взял из рук Вадима голубой тюбик.

      — Умница, — почти ласково отозвался сосед, поощряя мое поведение. Не спрашивая моего согласия или хотя бы мнения на этот счет, он, резкими нетерпеливыми движениями стянул с меня джинсы вместе с нижним бельем и с силой шлепнул по бедру, побуждая перевернуться. — Ну, тебе я подарок сделал, теперь твоя очередь.

      Намеков больше не требовалось. Бороться смысла мало — силы явно не равны. А испытанной боли и так предостаточно, чтобы понять, что лучше не дергаться и подчиниться. Я встал на четвереньки, коленями ощущая острые крупицы песка, врезавшиеся в кожу. Но сейчас это самое малое, что меня волновало.

      Щелкнув крышкой тюбика, я выдавил прохладный гель на свою ладонь, и без лишних церемоний принялся растягивать себя пальцами.

      — Ты бы только видел, как это выглядит со стороны, — с придыханием прошептал Вадим, устраивая свои руки на моей заднице и раздвигая половинки в стороны, чтобы мои мелькающие в дырочке пальцы было видно лучше.

      Я чувствовал себя экспонатом в музее, не способным ни спрятаться, ни укрыться под чужим жадным взглядом. Но понимал, что лучше растянуть себя хорошо самому, чем этот псих меня просто порвет. Поэтому, стиснув зубы, продолжил это унизительное занятие.