На сердце стало так тепло и хорошо. Всё-таки, это все ещё моя пристань.

      Я крепко обнял мать в ответ. Только сейчас, прижав ее к себе, понимая, насколько сильно я соскучился по ней за эти годы.

      — Максимка! Максимка мой! — шептала она, в то время как, видимо, не веря своим глазам, водила ладонями по моей спине, бокам, щекам, волосам, желая убедиться, что я действительно не плод ее фантазии, что я, и правда здесь, настоящий. А потом, опомнившись, оторвалась от меня, и с неожиданной для ее телосложения силой, потащила меня в квартиру. — Саша! Вставай уже, наконец! Быстро сюда!

      — Чего так орать-то, как будто тут пожар… — недовольно бурча, вышел из комнаты заметно располневший за это время отец. А потом его взгляд прошелся по мне, сначала удивленный, потом радостный. Отец расплылся в улыбке, и распахнув свои медвежьи объятья, заключил меня в стальной захват. — Ах ты ж засранец! Приехал все-таки!

      С меня быстро стянули рюкзак, разули и впихнули в кухню, усадив за стол. Мать с отцом, с трудом разминаясь на небольшой кухоньке, суетились, оперативно пытаясь накрыть на стол, и без перерыва что-то говорили. Начиная с вопросов о том, как я жил в Москве, причем, ответы на которые они сами же и озвучивали, и заканчивая рассказами о жизни всех моих бывших одноклассников. А я сидел, смотрел на них, слушая вполуха и глупо улыбался — я дома.

      Спустя всего несколько минут этой суматохи на всю квартиру раздался настойчивый звонок, а мать чуть ли не бегом понеслась отпирать дверь. Я невольно напрягся, подбираясь и внимательно вслушиваясь в доносящиеся из прихожей голоса. Все-таки в такую рань гости — дело нечастое. А тут, получается, уже вторая ранняя пташка за одно утро. И что-то мне подсказывает, что это вряд ли может сойти за простое совпадение.

      Так и есть. Вот ведь партизаны! Когда только позвонить успели? Я расплылся в широченной улыбке, узнавая голос брата. Нет, я, конечно, знал, что он живет недалеко отсюда, но не думал, что он придет настолько быстро. За это время и умыться-то нельзя успеть, не то чтобы собраться и дойти до дома родителей.

      Я почему-то улыбался как придурок, когда вышел в прихожку и увидел на пороге Даню. И точно так же, как совсем недавно было с мамой: только увидев его, понял насколько сильно скучал. И пусть вечно улыбчивое лицо брата сейчас казалось слишком серьезным и взрослым, привычная для меня прическа неожиданно трансформировалась в короткий ежик темных волос, а по шее вниз, под футболку, уходил контур какой-то мудрёной татуировки. Все равно внутри разливалось тепло — мой Данька.

      — Вот же ты зараза, Макс. — буквально прорычал брат, подходя ближе и заключая меня в крепкие объятья.

      — Я тоже рад тебя видеть, — улыбаюсь, стараясь тем самым скрыть возникшее чувство неловкости.

      — Мог бы предупредить, что приезжаешь. — так же серьезно сверля меня глазами, произнес Даня.

      — А ты мог бы сказать, что собираешься делать татуировку. — вернул я ему укол, словно эти вещи могли быть хоть немного равнозначными.

      Но именно в этот момент вся напряженность с брата спала и он, глядя на меня, медленно расплывался в такой до боли знакомой широкой улыбке:

      — Дура-а-ак. Всё такой же дурак. Иди сюда, мелкий, — и в этот раз объятья вышли гораздо теплее.

      А потом были посиделки на кухне, бутерброды на скорую руку и разговоры, которым, казалось, не будет конца. И, наверное, даже хорошо, что я приехал утром, ведь хочешь-не хочешь, а родителям с Данькой через время все-таки пришлось собираться на работу. Иначе, этот бурный и нескончаемый шквал эмоций, грозил бы свести меня с ума.

      Я смог спокойно вздохнуть только когда запер за ними дверь, а квартира погрузилась в законную утреннюю тишину. Я медленно бродил по комнатам, разглядывая, что поменялось за то время, пока меня тут не было, а улыбка так и не сходила с лица. Сейчас казалось, что я и вовсе никуда не уезжал. Что не было вообще в моей жизни Москвы. А Вадим и вся та хуйня, что он творил еще позавчера — лишь плод больного воображения… Казалось, что я снова вернулся в то время, когда проблем еще не было, а впереди ждала целая жизнь.

      Наша детская комната тоже встретила меня шквалом воспоминаний. То тут, то там, беспрестанно всплывали образы давно забытых дней, пока полностью не заполонили собой всю комнату. Вспоминать наши редкие игры с братом, встречу с Антоном и его чуть ли не круглосуточные посиделки у нас было одновременно и больно, и приятно. Наверное, это какой-то особый, щемяще-нежный вид мазохизма.

      И, если честно, я вообще старался не думать, что рано или поздно могу встретить в этом городе Антона. Слишком велика вероятность, что он мог бы идти в обнимку с девушкой или держа пару детишек за ручки. И слишком велик страх, что меня бы он принял за пустое место. Не заметил бы, не узнал или, что еще хуже, не простил. Поэтому, я абсолютно не был готов к тому, что встречу его в первый же день по возвращении. Судьба очень любит иронизировать.

      Мне даже по сути и не нужна была эта чертова газировка. Просто дома стало скучно, а до возвращения родителей оставалась еще куча времени. Так что, взяв стольник из своих запасов, я направился в магазин. Там, практически в дверях, я и встретил его.

      И, наверное, Антон бы и правда меня не заметил, если бы я не замер напротив него с охуевшим лицом. Пара мгновений, и его лицо стало точно таким же. Я, честно, хотел сделать вид, что просто зашел не в тот магазин, изо всех сил посылая мозгу сигналы, что не время тупить и нам с ним вроде как пора сваливать отсюда. Но, видимо, сигналы не доходили. Я жадно всматривался в заметно изменившегося, но по-прежнему такого родного парня, словно между нами не было ни тех событий в лесу, ни нескольких лет моего добровольного изгнания.

      А я уже и забыл, насколько ему идет белый цвет. Белоснежная футболка отлично подчеркивала загорелую кожу и дополняла еще более светлые, чем раньше — видимо, выгоревшие на солнце — волосы. Серые глаза горели всё тем же огнем, как и в тот день, когда мы только познакомились. И, глядя в эти глаза, казалось, что время повернулось вспять, и передо мной стоит тот самый Антон, из далёкого прошлого. Но заметно раздавшиеся плечи, возмужавшее, натренированное тело, ставшие более жесткими черты лица, не позволяли поверить в этот самообман.

      — Максим? — придя в себя первым, удивленно спросил тихим низким голосом Антон, тем самым выводя из состояния анабиоза и меня.