Антон же, в свою очередь, поведал мне о своих мыслях. О том, что чувствовал, когда я, как он выразился, вонзил нож ему в спину. О том, с каким трудом сдержался, чтобы не рассказать все моему брату. О том, как возненавидел меня всем сердцем и старался затушить воспоминания обо мне, занимая все свое свободное время студенческими мероприятиями и спортзалом. Рассказал о том, как мысли обо мне все равно назойливыми комарами липли к нему, и не было ни шанса от них укрыться. О том, как картина той ночи, собранная им по кусочкам памяти, почему-то в какой-то момент стала его возбуждать. О том, что именно тогда у него и зародились мысли проверить, так ли ужасен был мой поступок. Ведь между нами было столько хорошего, и он не верил, что я мог вмиг стать чудовищем. Рассказал и о своем первом опыте с парнем, точнее было бы сказать, втором — ладно, первом добровольном — и еще нескольких, что были после, когда его тело уже вынесло мне вердикт «не виновен», но, тем не менее, останавливаться не собиралось. А еще рассказал, как снова встал на праведную тропинку, вернувшись в город. Точнее, как попытался это сделать, встречаясь с несколькими девчонками. И как его слишком часто стали посещать мысли почему-то обо мне, а ни о ком-либо из этих девушек. И с каким трудом он пытался отгонять эти мысли и спокойно жить и работать. И как все внутри него перевернулось, когда он увидел меня на пороге того магазина, и мысли, одолевающие его несколько лет, нахлынули с новой силой. О том, как, даже не обдумав всё толком, побежал тогда за мной вдогонку. Как в каком-то необъяснимом даже самому себе порыве накрыл мои губы тем невинным поцелуем. И как не смог больше отпустить, приходя ко мне даже смертельно уставшим после работы.

      А потом — я и сам не успел понять как — было что-то совсем уж нереальное: его руки, блуждающие по всему моему телу, губы, исследующие каждый миллиметр кожи, и глубокие толчки, раскачивающие машину и выбивающие из меня стоны наслаждения.

      И словно не со мной это происходило. Я до последнего не мог поверить, что мне всё не снится. Просто в один момент он прижимается ко мне всем телом, и я готов кончить только от одной мысли, что это Антон, мой Антон! Руки так настойчиво избавляют меня от одежды, что в пределах машины получается довольно убого: его голова зачастила с ударами об потолок, сопровождающимися тихим матом, а моя подозрительно часто встречается с гребаной дверью, вызывая шипение и смех. Но все это так не важно. Абсолютно не важно.

      Тем более когда его руки впервые касаются меня под футболкой с такой нежностью, вызывая этим прикосновением электрические разряды, проходящиеся вдоль позвоночника и вынуждающие выгибаться этим прикосновениям навстречу, чтоб продлить эту незатейливую ласку. Когда губы, о которых я столько времени грезил, сами касаются разгоряченной чувствительной кожи. Когда каждое прикосновение языка — как по оголенным проводам. Когда пальцы так настойчиво находят член и ласкают его так, словно правильнее в мире не может быть ничего. Словно это то, что они и должны были делать. Словно они знают, что это все принадлежит только их хозяину.

      Боли от вторжения я практически не почувствовал, ведь в голове сотнями фейерверков взрывалась мысль, что мой мужчина берет сейчас то, что принадлежит ему по праву. Что это не очередная попытка его заменить.

      И когда его тихое предоргазменное "Да-а-а" так идеально сплетается с моим "Сейча-а-ас", когда вместо огромной постели, на которой можно было бы развалиться и отдышаться, у нас есть только узкое сиденье, на котором нереально даже просто вытянуть ноги, понимаю, что это и есть счастье. И вряд ли можно желать чего-то большего.

      Проснувшись на следующее утро в тишине родительской квартиры, я долго просто валялся в кровати, пытаясь прийти в себя и поверить, что вчерашний вечер, плавно переходящий в ночь, не был, хоть и самым охуенным, но всё же сном.

      Но ничто не может длиться вечно, вот и мне всё же пришлось покинуть свою уютную постель, когда через время по комнате разлетелся звук входящего сообщения на старенький сотовый, что любезно одолжил мне отец, как говорится, до первой зарплаты. Ага, еще бы для начала работу было бы неплохо найти…

      Прочитав СМС, я долго не мог совладать с лицевыми мышцами и перестать улыбаться. По сути, ничем не примечательный текст: «Заеду после работы. Жди.» Но это сообщение как пушинку сдуло с моих плеч целую гору вернувшихся с утра сомнений и страхов. Честно, больше всего я боялся, взяв телефон в руки, на экране увидеть что-то вроде: «как же легко тебя было обдурить и развести».

      Значит, наш разговор, и правда, был честным и откровенным не только с моей стороны. Я положил телефон обратно на стол и, раскинув руки в стороны, плюхнулся на кровать. Такое странное чувство… В детстве я был уверен, что к этому возрасту уже съеду от матери и отца и создам свой маленький мир, под названием «Семья». Но вот мне двадцать два, я живу у родителей, даже не работая, и радуюсь парочке написанных мне предложений. То ли мир перевернулся, то ли я сам впал в детство, хрен знает. Но разве это может иметь значение, когда на душе так обалденно хорошо?

      А вечером, ровно через семнадцать минут после окончания рабочего дня Антона, в дверь раздался звонок.

      — Максим, кто там пришел? — заинтересованно выглянула мать из кухни, когда прошло уже с пару минут после того, как я пошел открывать дверь, но никто в квартиру так и не вошел, а звука закрывающейся двери до нее не донеслось.

      Голос матери заставил нас с Антоном отмереть и перестать пялиться друг на друга с придурковатыми улыбками на лице.

      — Это я, теть Марин. Здравствуйте, — улыбнулся парень, а у меня кровь к щекам прилила при мысли о том, что этот невинный божий одуванчик, сейчас так мило улыбающийся моей матери, вытворял со мной ночью.

      — Ой, здравствуй, Антон! А я как раз ужин приготовила, проходите к столу.

      — Нет, спасибо, теть Марин, — еще одна обезоруживающая улыбка. — Мы с Максом в комнате посидим. — И, быстро скинув с себя кроссовки, потащил меня за запястье в сторону моей комнаты.

      — Конечно, меня ведь спрашивать не обязательно. — буркнул для проформы, впрочем ни капли не злясь на парня за самоуправство. Я и сам не смог бы сейчас спокойно сидеть за столом и просто жевать эти дурацкие голубцы, когда он был бы так близко. Слишком велика при таком раскладе вероятность спалиться, что мы тоже вроде как… голубцы.

      — Вот теперь — привет,  —улыбнулся Антон, когда дверь комнаты за нами закрылась, и подойдя ко мне вплотную, накрыл мои губы своими, жадно целуя. С каждым настойчивым движением языка, Антон делал по небольшому шагу вперед, пока моя спина не уперлась в холодную стену. И, вжав меня в старый обойный рисунок, продолжил атаку языком с еще большей настойчивостью.