— Ну мало ли! Хрен же знает, что у тебя там на уме, если ты молчишь. — насупился я.

      — А мне казалось, что ты повзрослел. — выдал Антон, глядя на мою реакцию.

      — Повзрослел, — не отрываясь смотрю в бездонные серые глаза, впитывая в себя каждую деталь этого мгновения: это ощущение близости, эту полуулыбку на гладко выбритом лице, это чувство бешено колотящегося сердца. — Но повзрослеть и измениться — вещи разные.

      Антон фыркнул и, легко приобняв, потянул меня на себя, откидываясь на спину и побуждая меня лечь на его грудную клетку.

      Я долго лежал на мерно вздымающейся груди и слушал сердцебиение парня, пока он выводил пальцами на моем плече одному ему известные узоры. Но в какой-то момент движение пальцев остановилось, а мою макушку опалило горячее дыхание:

      — Мне нравится, что ты не изменился.

      — Не только я. — начал прежде, чем успел обдумать свои слова, и стоит ли их вообще произносить. Но так легко говорить правду, когда не видишь глаз человека, когда не боишься увидеть не ту реакцию, которую бы хотел. Когда оценку этой реакции ты можешь дать только по стуку сердца, раздающемуся под твоим ухом. — Мои чувства тоже… не изменились.

      В ответ тишина. Но вместо боли и обиды на лицо сама собой выползает улыбка. Чаще! Оно забилось чаще. А сердце ведь не обманешь, да, Антон?

      Он так и не ответил. Лишь минутой позже, спохватившись, обнял меня крепче и ткнулся губами в мои волосы. Но молчание иногда куда красноречивее слов. Главное — уметь его слушать.

  Часть 30

      Несмотря на то, что со дня моего возвращения в город прошло уже около трех месяцев, с той нашей случайной встречи на пороге магазина не было ни одного дня, чтобы мы с Антоном не виделись. Будь то его рабочий день или выходной — всё свободное время мы проводили вместе. А я, хоть и убеждал родителей в обратном, работу даже не искал. Даже думать не хотел, что могу найти такую, график которой не совпадал бы с графиком Антона. А добровольно отказаться от драгоценных часов с ним, я просто не мог. Дотянувшись до мечты, очень сложно хоть ненадолго отвернуться от нее и оставить в одиночестве, ведь когда ты еще и сам до конца не веришь в происходящее, слишком велик страх все это потерять. И когда этот страх меня отпустит, я не имел ни малейшего представления.

      Почему-то в голове засела четкая мысль, что надо успеть надышаться им во что бы то ни стало. Слишком часто я обжигался, чтобы так легко поверить, что белая полоса, так уютно расстелившаяся сейчас в моей жизни, вскоре не закончится. Предчувствие чего-то нехорошего глодало меня изнутри, а страх, живущий в голове, нашептывал, что не существует в мире ничего бесконечного, а человеческие отношения — самый хрупкий материал из возможных.

      Когда Антона не было рядом, я только и делал, что вспоминал прошлые наши встречи и думал о будущих. А когда он появлялся, мне напрочь срывало башню. Я накидывался на него как дикарь, не в силах подавить свои инстинкты. Хотелось утонуть в нем, увязнуть, раствориться. Поэтому я шел за ним, куда бы он ни звал. Кажется, если бы он предложил сброситься вместе в пропасть, я бы и на это согласился. Только прыгнул бы первым, чтоб ему было мягче приземляться. Наверное, моя любовь к нему дошла до помутнения.

      Мне всегда было его мало. Постоянно хотелось видеть его, трогать, ощущать. И как же бесило, что, гуляя по улице нельзя просто сжать его ладонь в своей. Что даже в компании самых близких друзей приходится вести себя друг с другом отстранено и поддерживать разговоры совсем не о том, о чем хотелось бы говорить. Что, сидя даже в темноте кинотеатра, непозволительно дать волю мыслям и рукам, ведь так просто быть застуканными. А в нашем городке такое привело бы только к трагедии.

      И от такого положения дел хотелось волком выть. Безумно сложно, когда твой любимый человек, наедине самый внимательный, ласковый, отзывчивый… на людях вдруг становится абсолютно чужим. Не просто ведет себя отстраненно, а обращается как с пустым местом.

      Это было в любом общественном месте: будь то кафе, магазин или парк — везде Антон вел себя абсолютно по-другому. Да даже в компании наших старых друзей, куда мы с трудом пару раз смогли вытащить из дома даже Даню, болью растекался по венам исходящий от него холод. Конечно, я понимаю, что спалиться и выдать себя было бы верхом безрассудства, но от этого менее больно не становилось.

      Но Антон не любил круглые сутки сидеть взаперти квартиры. А я любил Антона. Всё просто. Вот мы и ходили на эти бесконечные посиделки с коллегами, друзьями, знакомыми, знакомыми знакомых. Но лишь за закрытой дверью моей комнаты он снова становился собой, тем самым Антоном, от которого по всему моему телу расползались мурашки, а в паху начинало заметно тяжелеть. Тем самым, которого я безгранично любил. Тем, кто каждый день делал мой мир ярче все эти три месяца.

      Вообще, мне казалось, что у меня развивается шизофрения. Одна личность во мне кайфовала от присутствия Антона в моей жизни и ничуть не сомневалась в его ответных чувствах и пресловутом «долго и счастливо». Другая же постоянно тряслась и боялась, если он вдруг говорил, что нужно серьезно поговорить или неожиданно звонил посреди ночи. Ведь затишье бывает только перед бурей, а уже слишком долго все было хорошо. Я просто знал, что если он все-таки уйдет от меня, больше не смогу жить как раньше. Ни забыть, ни вычеркнуть из жизни, ни разлюбить. Не смогу просыпаться по утрам с мыслью, что его больше никогда не будет рядом.

      И я не понимал, почему эти мысли и страхи постоянно разъедают меня изнутри, ведь Антон даже ни разу не дал для них повода. Как можно постоянно думать о плохом, если всё на самом деле хорошо? Наверное, действительно, сколько людям ни дай — им будет мало.

      Ведь чего только мы ни делали за эти месяцы: и катались по городу, и встречались с друзьями, загорали на том самом пустынном берегу речки, оттягивались в ночном клубе, зависали в моей комнате просто неприличное количество раз, ходили в кино, пытались вместе готовить по рецептам из интернета, смотрели на звезды, слушая музыку в одних наушниках на двоих. Да чего только не было! Но мне всегда было его мало. Даже в те моменты, когда, казалось, что ближе, больше и сильнее уже некуда — мало.

      Наверное, это, и правда, помешательство. Но, черт, даже представить невозможно, насколько я был счастлив, осознав, что он чувствует то же, что и я. Когда он в первый раз сказал мне «люблю», стоя на том самом месте, где я когда-то впервые его увидел, услышал его голос и погрузился в эти серые глаза, я готов был взорваться сотней маленьких фейерверков от счастья. В тот вечер мы так никуда и не пошли, оставшись в моей комнате и впервые занимаясь не просто сексом — любовью.