Голод, тиф, «испанка», бандитизм, террор, надрывная работа и стужа…

Большевизм вверг страну в состояние, когда она оказалась задворками мира. И все гребут из нее, поучают. КПСС готова для своего спасения распродать богатства страны — и культурные, и материальные. Лишь бы выжить, возродиться в новом качестве и снова погнать народ к очередной катастрофе.

«Выступление против нас чехи и словаки себе в право ставили, — рассказывал Самсон Игнатьевич, наливаясь крайней недоброжелательностью к славянским братьям. — Якобы мы, то есть красные, вошли Брестским договором в союз с их заклятыми врагами — Германией и Австрией. Друзья Германии и Австрии — их враги. Поэтому легионеры столь усердно стреляли, вешали именно большевиков; на их совести десятки тысяч замученных, расстрелянных, замордованных. Их выступление другой оборот дало всей Гражданской войне за Волгой. На сотни тысяч трупов, если не на миллион, утяжелило общий счет, без них не повылезали бы такие чирьи в Самаре, Уфе, Омске… И тут конфуз: в Европе новое свободное государство — Чехословакия и, надо же, свое буржуазно-демократическое правительство под началом доктора и профессора Масарика. Этот Масарик по родственно-славянским чувствам много раз навещал Россию, встречался с самим Львом Николаевичем Толстым. Генералам, офицерам, да и рядовым легионерам, после того как они учинили волжско-сибирский погром, неуютно возвращаться. И где учинили? В стране, которая их приютила, спасла… Вроде бы мясники, а не сыновья свободных Чехословакии и Югославии. Доставало там и хорватов, сербов… И забродило у наших славянских братьев стихийно-демократическое желание обелиться».

Ржаво-бормочуще выводил свои обиды и доказательства Самсон Игнатьевич Брюхин — бывший красноармеец Пятой армии.

Я уже знал: такие тональности голоса предвещали очередной срыв в самоговорении. Он без всяких переходов отходил в глубокий сон, но сперва несколько разов прилаживался к постели, слегка оживая напоследок.

В письме к Н. Н. Страхову (философ, литературный критик) 20 мая 1887 г. Лев Толстой пишет: «Очень благодарю Вас за Масарика. Он был в Ясной, и я очень полюбил его. Я все работаю над мыслями о жизни и смерти — не переставая, и все мне становится яснее и важнее…»

К письму Д. П. Маковицкому от 29 сентября 1895 г. Толстой делает приписку:

«Масарику, если увидите, скажите ему, что я его очень помню и люблю…»

В первое посещение Ясной Поляны 28–30 апреля 1887 г. Томаш Гарриг Масарик представился на русский лад — Фомой Осиповичем. В те годы он состоял профессором философии в Пражском университете, одновременно выступая как писатель и общественно-политический деятель.

Навестил он Ясную Поляну в 1910 г. Встреча произвела на Толстого несколько иное впечатление. О взглядах Фомы Осиповича на религию и место человека в жизни Толстой записывает в дневнике 7 августа:

«…Вера в эволюцию, а потому «служит». Получаю письма. Самоуверенность общая, здесь самоуверенность частная. Служит тому, что мы знаем и чего хотим…»

5 мая 1910 г. В. Ф. Булгаков (секретарь писателя) записал за Толстым:

«Его (Масарика. — Ю. В.) рассуждения о религии — научная болтовня. Говорит о какой-то новой религии, которая выработается, может быть, из христианских сект. Но как обед нам нужен не через два поколения, а мы теперь хотим есть, так и религия нужна теперь. Все это — научная привычка смотреть на предметы объективно».

Терпеть не мог научного рационализма и вымеренности Толстой. Душа — это мир без конца и начала; в нем нечего делать с математическим и химическим анализами. Никто никогда не предскажет и не объяснит душу.

«Бог есть неограниченное все, человек есть только… ограниченное проявление Его».

Но проявление-то Бога!

Попытки измерить душу вызывали у Толстого возмущение. Всякая мысль об этом кощунственна.

Словом, ненастоящий он, Фома Осипович…

Однако была у Толстого и другая тема для бесед — о самоубийствах. Фома Осипович слыл здесь авторитетом, а Толстой едва ли не все последние месяцы жизни с упорством занимался этим вопросом, его разгадкой.

Толстой дает Булгакову переписать свою статью о самоубийствах, поясняя:

«Мне хочется показать все безумие современной жизни, представить ярко всю картину того невозможного состояния, в котором находятся люди и из которого уже нет никакого выхода. Но для этого нужно особое настроение».

В ноябре 1910 г., сразу за кончиной Толстого, Фома Осипович печатает в «Иллюстрированном приложении к Рижскому обозрению» «Воспоминания о Л. Н. Толстом».

Спустя восемь лет Фома Осипович станет первым президентом Чехословацкой Республики.

Вообще Самсон Игнатьевич дышал ртом — и с хрипотцой, натугой. И почти постоянно из груди вырывались разные звуки — ну увечная, поломанная грудь (в детстве я говорил «поломатая»)!

— С осени 1918 года легиону приказ Антанты — сдать фронт белякам и целиком переключиться на охрану железнодорожного пути, это аж до самого Владивостока, — продолжал Самсон Игнатьевич, явно преодолевая какую-то нездоровость в себе. — В то время легионом командовал не Чечек, а одноглазый генерал Сыровы по имени Ян. Когда легион сматывался в Европу, командир одного из ихних полков, капитан Гайда, добился от своего военного министра дозволения перейти на русскую службу. Ну характер у капитана такой: в плен сдался, а кулаки чешутся. И понять можно: чувствует в себе способность к Гражданской войне. В общем, не напрасно чесались. Получит Гайда от Верховного Правителя звание генерала и русскую белогвардейскую армию. Во фарт! С годами вылез он важным чином и в своей чехословацкой службе. Отнюдь не по недоразумению оказался замешанным в фашистском движении, по суду уволен в отставку. А ведь в России сладил карьеру этот генерал из военных фельдшеров…

За ржаво-бормочущим понижением тона следовала обычно пауза. Самсон Игнатьевич стихал, ложился на кровать. Видно, небогатый запас сил приберегла для него жизнь. При этом он как бы подергивал себя за волосы. Я не переставал удивляться их кустарниковой прочности и неукладистости. Патлы эти чрезвычайной густоты не являлись определенно рыжими, но заметно подсвечивали медью. Полежав несколько минут, он вскакивал и опять с жаром и солеными выражениями принимался излагать соображения на далекие и, к моему тогдашнему удивлению, невероятно запутанные события революции, присказывая едва ли не через три-четыре фразы свое любимое — «трусики-штанишки». Признаться, я лишь отчасти способен передать речь Самсона Игнатьевича, такую причудливо-неправильную, затейливую и скачущую.

— Посуди сам, Юрка, с конца 1918 года сел легион на охрану Транссибирской магистрали — хозяином Сибири стал. Чуешь!.. Не было в этом прокаленном морозами крае других дорог, одни таежные тропы, а на тропах враз расстанешься с жизнью, коли не от стужи, так разных вооруженных личностей не совсем ясных партийных убеждений. Не угасал у них интерес к цвету крови. Да и хлопот — человек через четверть часа превращался в льдышку. Стонет-стонет, болтает что-то — и уже гремит, коли пнуть. Сибирь это! Без конца и края земля. Власть над железной дорогой позволяла контролировать не то чтобы любой груз, а и любого человека, считай, самого незавидного. Достаточно, скажем, погрузиться патрулю за полсотни верст от города или крупного населенного пункта и прочесать по ходу состав. А куда срываться? Кругом сопки, тайга, снега по плечи. Сибирь для многих, ох как многих, обернулась громадной ловушкой, а сторожили ее, эту самую ловушку, господа легионеры. И пропускали опять-таки они, по своему документу. Брали мзду не какими-то бумажками, а камешками, золотцом, колечками. А зачем иначе служба на дороге?.. Они являлись самой серьезной военной силой из организованных тогда, особенно после того, как их освободили от фронтовых забот. Лишь японцев понаехало гущее — на 70 тысяч. Из Токио приглядывались — как бы Сибирь совсем отхватить. Чесались у них руки после войны девятьсот пятого года, еще бы земель прибавить… Верховный Правитель скоро раскусил Гайду — и взашей этого военного фельдшера…