Байдарин вышел на крыльцо. Неправдоподобно огромное красное солнце уходило за горизонт. Диск его почти в десять раз превышал земной и от этого становилось не по себе. Померкло ощущение безмятежности и просочилась легкая грусть. Он вдруг почувствовал свое одиночество и бесприютность этого мира. Гулко, как простуженный больной, прокашляла крупная птица и, распахнув широкие крылья, ушла в глубь леса, плавно лавируя между стволами деревьев. Сергей вдохнул прохладный, чуть терпковатый от запаха сосен воздух, с тонким ароматом льющимся невесть откуда: то ли от молодых сосновых побегов, то ли от ранних весенних цветов...

Солнце наполовину ушло за горизонт. Теперь уже невооруженным глазом можно было рассмотреть на диске сложную вихреобразную его структуру с темными и светлыми областями и слегка отсвечивающей короной. Все это наполняло и окружающий лес, и широкую долину, и водную гладь разлившейся по всей пойме реки тревожным ало-красным пламенем... Но постепенно весь окружающий пейзаж темнел, а небо разгоралось, как будто огонь, возгонясь, покидал землю и, поднимаясь, как пар, в высь, постепенно захватывал всю атмосферу...

Солнце село, но тонкие перистые облака, растянутые кисейными полосами, продолжали светиться, и в этот момент что-то знакомое замаячило над горизонтом. Силуэт космического корабля проявился, как фотография, с такой же четкостью и соблюдением степени контраста. Можно было отчетливо разглядеть не только каждый амортизатор, но и покореженный при посадке двигатель, и буйные весенние степные травы, и движущийся к кораблю планетоход...

Сергей опрометью бросился в дом за теледатчиком. Боясь, что за время его отсутствия мираж исчезнет, он включил его и подал сигнал общей связи.

— Внимание! Уникальное явление природы! Смотрите все! Может быть, успею показать,— комментировал он на бегу.

Но мираж и не думал исчезать. Еще в течение пяти минут им любовались все, кто имел под рукой экран-приемник видеосвязи. Из люка, стоящего у корабля вездехода, появилась фигура и принялась размахивать руками.

— Скажи, дорогой, ты видишь, что я делаю,— услышал Сергей голос главного пищевика.

— А, это ты, Гафур? Размахиваешь руками.

— Скажи, пожалуйста! Все видит. Как так может быть?

— Не знаю, Гафур. Думаю, создались благоприятные атмосферные условия, и я воспринимаю отраженные лучи.

— Но тогда изображение должно быть перевернуто.

— Значит, двойное отражение.

— Ровно восемь раз, Сережа,— подключился Седельников.— Я тут посчитал уже несколько моделей. И только одна дает кратное расстояние до тебя.

Изображение померкло и быстро растворилось в темнеющем небе.

— Все, сеанс окончен,— сообщил Байдарин.

— Как жаль,— вздохнула Радина.— Хотелось бы сейчас быть рядом с тобой...

— Ия, родная. Ты где сейчас? — смущаясь, что его голос могут услышать все, тихо сказал Байдарин.

— Перебралась в верховья. Завтра поставим последний водомерный пост, и домой.

— Буду ждать.

— Приготовь что-нибудь вкусненькое.

— Хорошо,— Сергей улыбнулся.

— Где ты там, почему я тебя не вижу на экране?

— Вот он я, смотри! — он повернул датчик на себя..

— Скучаешь!

— Нет, ничего. Вот только к вечеру взгрустнулось.

— Ну хорошо. Завтра увидимся. Я выключаюсь.

— Подожди, я тоже хочу посмотреть на тебя.

— Ах, ты все еще на улице?

— Да, но я быстро!

Не выключая теледатчик, он поспешил в гостиную к большому экрану.

Она сидела в надувной палатке у стола. Легкий защитный костюм облегал ее точеную фигурку, и только на голове вместо шлема была вязаная шапочка, из-под которой каскадом спускались длинные влажно поблескивающие волосы.

— Только сейчас голову помыла,— сказала она, перехватив его взгляд.— Ну, насмотрелся? Мне работать надо.

— Пока,— Байдарин вздохнул и выключил связь.

Сначала на яйце появился тонкий прокол, потом еще два сверху и снизу. После нескольких толчков скорлупа дала трещины, и наконец из яйца появилась голова новорожденной ящерицы, усеянная шипами. Вдруг голова закрыла весь экран. По-видимому, ящерица уткнулась в передатчик. После нескольких безуспешных попыток ящерица изменила направление и начала бодать головой мусор в другом направлении. Шаг за шагом пробиваясь в рыхлых гниющих остатках, ящерица постепенно скрылась в проделанном ею углублении. Марина переключилась на наружный датчик и продолжала с интересом наблюдать за выходом ящерицы. Вот край кучи зашевелился, и животное прикрыло глаза от яркого света. Несколько минут она оставалась неподвижной и только приоткрытая зубастая пасть и пульсирование кожи на шее свидетельствовали об усиленном дыхании...

В каюту Волынцевой зашла Зина.

— Марина, ты готова? Пора ехать на стройку.

— Сейчас, сейчас. Только взгляну, что она будет делать дальше.

— Потом досмотришь, в записи.

— Ну, Зиночка...

Ящерица, отдышавшись, выползла из мусорной кучи и, пробежав несколько шагов, наткнулась на белый стебель спаржи, только появившейся из-под земли. Острые зубы срезали стебель у основания, и животное с жадностью стало поглощать его.

— Ну вот, теперь мне ясно,— сказала Марина.— Значит, на первых порах они питаются растительной пищей...

Как будто в опровержение ее слов, ящерица погналась за низко пролетевшим жуком. Едва тот упал на траву, как тотчас же скрылся в пасти.

— Такая маленькая, а прожорливая,— поежилась Зина, вспомнив свою встречу с большим «вараном».— Ну пошли. И так нас ждут.

Подруги вышли из каюты и направились к выходу. Спустившись на лифте вниз, они оказались в выходном отсеке.

— Ну вот,— недовольно заметила Зина.— Все уже наверное на эквиплане.

Астужева была права. Едва они поднялись на борт эквиплана и закрыли дверь, как огромная линза эквиплана слабо завибрировала и медленно всплыла над поверхностью земли.

— Опаздываете,— удивленно заметил старший смены Ананьин.

— Марина наблюдала, как ящерицы вылупляются из яиц.

— А-а-а,— протянул биолог.— Уже, значит? А матери поблизости не видно?

— Она свое дело сделала еще осенью,— ответила Марина, усаживаясь у окна,—остальное довели до конца влага и гниющий мусор.

— Я подумал, может быть, она регулирует температуру в куче.

— Видно, не требуется.

Биолога вполне удовлетворил ответ, и Волынцева посмотрела в окно. Степь пестрела яркими красками цветов, образующих то самостоятельные однотонные группы, то пестрое сочетание голубых и желтых тонов. Чем выше поднимался эквиплан, тем быстрее росла его скорость.

Впереди замаячила полоса леса и блеснула водная гладь небольшого озера... Потом полосы леса пошли чаще.

Эквиплан заскользил над рекой, потом накренился и пошел на посадку... Внизу, у реки, среди невысоких сосен, Марина увидела постройки, а чуть дальше, за неширокой полосой леса, жирно поблескивающее черными перевернутыми пластами целика, вспаханное поле...

Станцию строили с размахом. Кроме жилого корпуса предполагалось несколько корпусов для научных исследований, огромная площадь оранжереи, спортивный комплекс с плавательным бассейном, хранилища для коллекций и снаряжения. Чуть дальше, рядом с аэродромом, намечался ремонтный корпус...

В ведение Марины достался цех армированных поросиликатных панелей. Юркие землеройные машины, закладывающие котлованы под фундаменты и подземные сооружения, непрерывно подавали измельченный грунт по элеваторной системе непосредственно в смесители цеха.

Дальше грунт поступал в круговую плавильную печь и через пенообразователь заливался в формы с уложенной арматурой. После продувки воздухом под большим давлением огненная лава схватывалась и быстро застывала в самоохлаждающих формах. Затем на пористую поверхность панели поливался слой пластика и запрессовывались оконные рамы или дверные блоки. Готовые панели доставлялись к месту монтажа полуавтоматическими автокарами.

Движением автокаров в их смене руководил Аким Дагбаев. Это был самый напряженный участок: приходилось следить за погрузкой и движением каждого из семнадцати автокаров, поэтому от исполнителя требовалась мгновенная реакция на изменение обстановки — условия не слишком сложные для тренированного десантника. Правда, когда заданный ритм налаживался, можно было и передохнуть, тем более, что за погрузкой ревниво приглядывала Марина, так как цех имел небольшой запасник и несвоевременная вывозка готовых панелей могла вызвать остановку цеха...