Этот постоянный ритуал был моей жизнью. Тогда почему по моей коже бегают мурашки от дурного предчувствия ещё раз войти в мир, который я только и знала?

Потому что я познала свободу.

Мои руки дрожат, сжимая кусочек ткани, прикрывающей мой бюст, когда автомобильная дверь открывается. Просторное транспортное средство внезапно кажется крошечным. Я жду, что залезет большее количество людей, но дверь быстро закрывается, и я понимаю, что здесь только мы вдвоем.

Двигатель машины запускается с грубым мурлыканьем, и автомобиль отъезжает моментом позже.

— Прекрати суетиться со своими сиськами, чёрт возьми, — рычит на меня Грим с другой стороны автомобиля. Слова грубые и прямолинейные, они заставляют мои пальцы неловко подрагивать, и румянец ползёт вверх по моей груди и шее.

Меня называли всеми видами развращенных и оскорбительных имен, но Грим, произнесший слово «сиськи» своим агрессивным тоном, заставляет меня сгорать со стыда, но в этом есть и нечто другое. Что-то, что я не знаю даже как описать. Дрожь заменяет мурашки на моих руках, и внезапно в замкнутом пространстве становиться словно на двадцать градусов теплее.

— Возьми меня за руку.

Приказ произнесён нежно, но всё же, кажется, что слова причиняют ему боль, и я практически могу слышать, как его горло разрывалось, когда он заставил слова выйти наружу.

— Зачем?

— Почему тебе обязательно спрашивать меня? С этого момента я, бл*дь, твой хозяин, так веди себя соответственно и возьми меня за грёбаную руку.

«Он не может выносить твои прикосновения», — шепчет голос в моей голове.

«Но я хочу прикасаться к нему, — шепчу я в ответ. — Отчаянно».

Аккуратно, больше в своих интересах, чем в его, я протягиваю левую руку через холодное кожаное кресло, костяшками задеваю ткань, моя ладонь протянута и раскрыта. Он не берет мою руку сразу же, но я чувствую, как он смотрит на неё, взвешивая, сможет ли он это сделать. Я оставляю свою руку там, чувствуя себя раскрытой и в большей степени обнаженной, нежели чем тогда, когда я множество раз была голой, просто ожидая этого первого прикосновения его кожи к моей.

Будет ли его рука мягкой или грубой? Есть ли у него мозоли? Его ладонь сухая? Горячая? Гладкая? Сильная?

Эти вопросы крутятся в моей голове, как песок в приливной волне, и я практически… почти пропускаю сам момент, когда кончики его пальцев скользят по моей коже.

Если б я не знала лучше, то это прикосновение можно было бы считать почтительным. Кончики его пальцев настолько гладкие: они ощущаются как атлас, когда медленно скользят по моей коже, оставляя небольшой фейерверк на своём пути. Когда его ладонь обхватывает мою, и его пальцы близки к тому, чтобы осторожно взять мою руку, я получаю ответы на все кружащиеся в голове вопросы.

Мягкая или грубая? Есть ли на ней мозоли? Мягкая, но с мозолями в верхней части ладони, под основанием каждого пальца.

Сухая? Горячая? Гладкая, Сильная? Сухая, теплая, гладкая, исключая мозоли, и несмотря на его нежную хватку, я могу почувствовать пульсацию силы, таящуюся под кожей. Он может сломать мою руку, не моргнув глазом, если захочет это сделать.

— У тебя нет отпечатков пальцев, — глубокомысленно заявляю я, поражаясь гладкости кончиков его пальцев.

Его рука на малую толику напрягается при моих словах, но он честно отвечает:

— Я — призрак. Призраки не нуждаются в них. Призраков невозможно найти.

Его слова поражают меня не столько из-за контекста, в конце концов, этот человек — хладнокровный убийца, сколько из-за того, что, несмотря на попытку держать свой тон нейтральным, одиночество сочится из каждого его слова.

— Когда ты стал призраком? — спрашиваю я, не ожидая продолжения беседы.

— Когда умер, — признаётся он, его пальцы чуть сильнее сжимаются вокруг моей руки. — Мне было одиннадцать, когда я умер, а затем переродился.

Ему было всего лишь одиннадцать, когда он стал Гримом.

— Кем ты был до этого? — подталкиваю я, а он отвечает так, как будто здесь никого нет, кто бы в действительности слушал его.

— Генри.

Это признание ценно для него, и я чувствую, как стальная полоса напряжения оборачивается вокруг наших грудных клеток.

— Сломанный, мертвый мальчик по имени Генри.

Его голос затихает, как будто сейчас он понял, что разделил слишком многое, так что мы сидим в тишине. Мои пальцы осторожно сжаты рукой ужасного убийцы, пока моё сердце болит из-за маленького мальчика по имени Генри.

— Мы прибыли. Я буду ждать неподалёку, просто позвони один раз, если я понадоблюсь, и я подберу вас у главного входа. Два звонка, и я буду ждать вас у черного входа в переулке.

Отстранённый голос водителя раздаётся из динамика, в то время как мы останавливается снаружи невзрачного здания на Рю Монмартр в центре Парижа. Множество деревянных дверей с изящными барельефами утопают в фасаде из цемента — это единственный признак, что эти построенные дома представляют собой что-то впечатляющее. Не то чтобы я когда-нибудь видела эти двери, но я слышала их описание от другой собственности. Шёпот поздно ночью в наших клетках о неудавшихся побегах или извращенные воспоминания о ежемесячных рынках, неудержимо льющиеся из рыдающих губ новых приобретений.

Грим усиливает хватку на моей руке, и я чувствую его взгляд на своем лице. Прежде чем открывается дверь, он говорит мне:

— Просто следуй за мной. Сегодня вечером — только разведывательная «Мисси» я, но, если что-нибудь случиться, и я дам тебе указание закрыть глаза, то ты это делаешь. Ты это делаешь немедленно. Поняла меня?

Я хочу сказать ему, что нет никакой необходимости защищать меня от чего-либо, что произойдёт, я пережила худшее из того, что он может себе представить. Закрытие моих глаз не помешает мне увидеть правду. Где один человек может увидеть красоту в жизни, я вижу ту же самую красоту в смерти. Вместо этого, я отвечаю:

— Да, — и он выводит меня из автомобиля в прохладный парижский вечерний воздух.

Мои ноги начинают порядочно трястись, но не из-за нервов, а из-за пузырящегося восторга, который грохочет в моей груди и просачивается в конечности. Мало того, что я добровольно войду в «Королевство» как свободная женщина, так ещё я могу быть ключом к раздиранию этой империи на части. Рука Грима отпускает мою, он обнимает меня своей сильной рукой за плечи, и моё тело инстинктивно ищет его защиты, теплоты и утешения.

— Держись меня, — шепчет он, его тон пронизан едва контролируемым гневом. — Независимо от того, чтобы ни произошло, ты останешься прямо там, где я смогу тебя видеть. Понятно?

Сколько раз я слышала подобную команду? Но, тем не менее, когда он произнёс это, это не просто требование моего повиновения. Он сказал это не из-за прав собственности или контроля, а из-за того, что он гарантирует мою безопасность.

— Я никуда не уйду. Куда ты, туда и я.

Удовлетворенный моим ответом, он ведет меня к входу. Мы сделали всего лишь несколько шагов, когда громкий щелчок замка эхом раздаётся в ночном небе, он сопровождается сильным скрежетом дверей из прочной древесины, пока они распахиваются, открываясь.

— Ночные клубы в той стороне, — заявляет глубокий голос с сильным русским акцентом.

Грим тянет меня вперед на следующие два шага, затем отпускает, вероятно, чтобы показать русскому своё кольцо-печатку с рельефной короной «Королевства».

— Суверенитет, — хладнокровно сообщает он кодовое слово в попытке замаскировать гнев, который я могу ощущать. Гнев обволакивает его волнами достаточно убедительными, чтобы понять — это причиняет ему неудобство, и он в двух секундах от того, чтобы пролить кровь этого парня.

— Назовите своё имя. Я не видел вас раньше и, поверь мне, mudak, я бы запомнил такого уродливого ублюдка, как ты.

Грим сильно хватает меня за руку и притягивает к своему боку, демонстрируя агрессию и выставляя меня напоказ как имущество. Татуировка на моей груди ясно видна русскому.