«как приняться за дело, чтобы завоевать себе свою землю, свою излюбленную волю, за которую он столько раз бесстрашно клал свою голову».
Работа в народе не должна сводиться к пропаганде и выработке идеалов будущего общества, ибо эти идеалы в народе живы и имеют «солидный фундамент». Нет,
«нам нужны не идеалы, нам нужно в самом скорейшем времени, пока еще не поздно, разбить эту ужасную государственную машину и поставить на ее место общественный строй, хотя бы не идеальный, но все же обеспечивающий народу возможность дальнейшего развития».
А для этого необходимо, чтобы деятельность революционеров приняла «характер чисто боевой», нужно организовать «крестьянские банды», которые должны расправляться с врагами народа;
«организуя вооруженные банды, мы фактически осуществляем революцию, противопоставляем силе – силу и даем народу лучший образчик способа действий. Составляя необходимую опору для современной революционной работы, банды вместе с тем образовали бы первые кадры революционной армии» [Револ. журналистика 70 г., – Русская истор. библ., № 7, под редакц. Базилевского (Богучарского), стр. 236 – 239.].
Так писал Тихомиров в передовой статье в № 5 «Земли и Воли». Будущие чернопередельцы встретили эту передовицу враждебно, – это было фактически подготовкой к приему точки зрения Морозова. Передовица была тем одиозной, что до выхода № 5 «Земли и Воли» (он вышел 16 апреля 1879 г.) вышел № 2 – 3 «Листка Земли и Воли», после которого стала совершенно не мыслимой совместная деятельность в редакции Плеханова с Морозовым.
Передовая статья «Листка Земли и Воли», написанная Н. Морозовым, была подлинным дифирамбом политическому убийству. Он писал:
«Политическое убийство – это прежде всего акт мести. Только отомстив за погубленных товарищей, революционная организация может прямо взглянуть в глаза своим врагам; только тогда она становится цельной, нераздельной силой, только тогда она поднимается на ту нравственную высоту, которая необходима деятелю для того, чтобы увлечь за собою массы. Политическое убийство – это единственное средство самозащиты при настоящих условиях и один из лучших агитационных приемов… Политическое убийство – это осуществление революции в настоящем».
Статья заканчивалась:
«Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом» [Ibid., стр. 282.].
Это был прямой вызов народникам-деревенщикам. Она послужила непосредственной причиной того, что в дальнейшем крайне обострились отношения двух фракций.
Какую же точку зрения развивал тогда в споре с народовольцами Плеханов? Вот как, много лет спустя, сам он резюмирует свои аргументы:
«Так называемая дезорганизаторская деятельность… дезорганизует не правительство, которому она, напротив, указывает на незамеченные им раньше недостатки его организации, побуждая его этим к их устранению, а нас самих» [П: XXIV, 144];
«даже полная удача самого главного „дезорганизаторского“ плана (убийство Александра II. – В.В.) приведет к перемене лица, а не политической системы, так как „дезорганизация“ ровно ничего не изменяет в соотношении общественных сил» [П: XXIV, 144 – 145].
Он даже письменно в особой записке изложил все эти свои соображения Воронежскому съезду. Он утверждал далее, что терроризм имеет свою внутреннюю логику, что он поглотит все силы партии; чрезвычайно любопытно, что Плеханов с самого начала борьбы выдвинул идею, очень характерную для его тогдашних настроений:
«он, в противовес политическому террору, предложил городской экономический террор, причем указал и на конкретный случай из тогдашних рабочих стачек, в котором было совершенно уместно применение террора» [Аптекман, 175].
Идея стачечного террора (как выражается Аптекман – экономического) чрезвычайно симптоматична именно потому, что она показывает, как неверно утверждение, будто Плеханов был противником вообще террора. Индивидуальный террор, направленный против отдельных лиц, имеет оправдание лишь в исключительных случаях, но, когда его пытаются возвести в систему, он становится крайне вредным для массового движения явлением. Что он понимал под «экономическим» – мы предпочли бы термин: стачечный – террором?
Отголоском этих споров, несомненно, явился конец второй статьи «Законы развития». Статья заканчивается рассуждением о том, что в отличие от Запада у нас неизбежно рабочие организации должны быть тайными, руководящим принципом которых должно служить правило английских рабочих союзов до 1824 г. – «страшная тайна и величайшее насилие в средствах» –
«и ни один мыслящий человек не упрекнет рабочую организацию за неразборчивость в средствах, когда она увидит себя вынужденной на насилие отвечать насилием, когда на террор правительства, закрепощающего рабочего фабриканту, карающего как уголовное преступление, всякую попытку рабочих к улучшению своего положения, правительства, не останавливающегося перед поголовной экзекуцией детей, принимающих участие в стачке, – когда на белый террор такого правительства оно ответит, наконец, красным…» [П: I, 74].
Эти замечательно энергичные слова не должны оставить ни тени сомнения насчет того, против какого терроризма ополчался Плеханов. Они же, с моей точки зрения, указывают, что сама по себе дилемма – социализм или политика – чрезвычайно раннего происхождения, хотя и поздно осмысленного.
Разногласия между двумя группами начались именно как разногласия о целесообразности политического террора; перед революционерами встал вопрос об отношении социализма к политической борьбе несколько позже; но самая постановка вопроса в спорах внутри редакции и в узком кругу руководителей еще зимой 1879 года указывала на то, что вопрос этот уже назрел.
Когда же он был осознан народниками и окончательно формулирован? В эпоху «Земли и Воли» этой дилеммы, естественно, и не могло быть, ибо вся организация стояла на точке зрения Бакунина, относилась чрезвычайно отрицательно к политике и, следовательно, одну часть дилеммы просто отрицала. Если не принять в расчет южных бунтарей, развитие взглядов которых шло по несколько иным путям, то можно без особого риска ошибиться сказать, что вплоть до Воронежского съезда землевольцы как террористы, так и деревенщики одинаково избегали теоретически оформить и осмыслить новую позицию, новое течение.
Террористы с самого начала назывались политиками, при этом пытались свою политику связать со старым народничеством. В задачу деревенщиков входило разоблачить противоречия нового течения со старой программой. Такая дискуссия не только не способствовала выяснению вопроса, но, наоборот, осложняла дело, перенося спор на менее принципиальные, частные вопросы, отвлекая постоянно дискуссию от основного и существенного пункта спора в сторону пререканий по вопросу о том, кто лучше хранит старые традиции.
Только на Воронежском съезде ясно, отчетливо и прямо был поставлен вопрос, и этому обстоятельству сильно способствовало, во-первых, то, что на съезд прибыли южные бунтари, и, во-вторых, то, что политики были крепко организованной фракцией и имели руководителем такого бесстрашного и последовательного человека, как Желябов.
Еще весною было выяснено совершенно точно, что необходимо созвать съезд членов «Земли и Воли» для решения возникшего разногласия. К предстоящему съезду политики развили чрезвычайно энергичную фракционную работу. Н. Морозов рассказывает, что уже на следующий день после бурного заседания по вопросу о покушении Соловьева, он на фракционном совещании террористов
«стоял за то, что, если разрыв неизбежен, то самое лучшее окончить его как можно скорее» [Морозов, 7].
Они даже, боясь исключения из организации и полагая, что большинство будет на стороне деревенщиков, решили «сорганизоваться ранее съезда». До какой степени успешно вели они фракционную работу, видно из того, что до Воронежского съезда они в Липецке устроили свой особый съезд террористов-политиков и явились в Воронеж уже с готовыми решениями.