Мы это говорим не в качестве упрека, не в качестве укора; наоборот, в самом факте столь живой фракционной настойчивости мы склонны видеть силу этого течения[5]. Для нас этот факт имеет лишь то значение, что показывает, что новое воззрение кристаллизовалось, в Липецке, где были приняты декларации об основных принципах программы и устава, – с жестокой централизацией, со всеми присущими заговорщической организации пунктами. Уже эта маленькая декларация провозгласила «метод Телля» средством для достижения свободы слова, печати, союзов, собраний [Морозов, 11]. О том, что для деревенщиков эта формула явного и открытого признания политической борьбы была неожиданностью, свидетельствуют почти все участники Воронежского съезда.
«При обсуждении вопроса о терроре, – рассказывает Аптекман, – особенно резко протестовал Плеханов:
– Чего добиваетесь вы, – обратился он прямо с вопросом к террористам, – на что вы рассчитываете?
– Мы получим конституцию, – неожиданно в пылу спора выпалил Михайлов, – мы дезорганизуем правительство и принудим его к этому.
Произошло полное замешательство. Плеханов горячо возражал, что дезорганизаторская деятельность наша только приведет к усилению правительственной организации, что в окончательном результате борьбы победа окажется на стороне правительства, что единственная перемена, которую можно с достоверностью предвидеть, это – вставка трех палочек вместо двух при имени Александр; что дальше стремиться народнику-революционеру к конституции почти равносильно измене народному делу. Желябов поставил вопрос ребром и решил его без обиняков: надо, де, совсем отказаться от классовой борьбы, выдвигая в этой борьбе на первый план политический ее элемент» [Аптекман, 192].
Это любопытный отрывок; он прежде всего показывает, как неискушенно сера была «деревенская» часть съезда, которая пришла в «полное замешательство» от мысли Михайлова, не представляющей ничего нового против того, что было высказано на Липецком съезде; и затем она показывает, что будущие народовольцы не прочь были пожертвовать и классовой борьбой во имя политических завоеваний[6].
Тут только надлежит нам исправить одну неточность в рассказе Аптекмана. По его передаче выходит, будто Желябов свои соображения о классовой борьбе высказал во время диалога между Михайловым и Плехановым. Это неверно. Желябов свою речь произнес в отсутствие Плеханова, быть может, даже на следующем заседании. Сам Плеханов об этом пишет следующее:
«Желябов получил право явиться на Воронежский съезд только после того, как принят был в число членов общества „Земля и Воля“. А это произошло, когда я уже перестал бывать на заседаниях съезда вследствие того, что он в огромном большинстве своем слишком мягко отнесся к террористической или, как тогда выражались, дезорганизаторской тактике Н. Морозова, Л. Тихомирова и А.Д. Михайлова. Поэтому лично я не слыхал речей, произнесенных на съезде Желябовым» [П: XXIV, 138].
Но это не меняет сути дела; было совершенно несомненно, что «Земля и Воля» расщепилась на две половинки – на народников-социалистов и на террористов-политиков, причем на самом съезде уже было ясно, что политика, – как террористы ни крепились и ни обставляли себя разными резолюциями и как ни старались всемерно ограничивать их «деревенщики», – все равно после съезда станет доминирующей, всепоглощающей.
По свидетельству Морозова, Плеханов оставил съезд с первого же заседания. Вышеприведенный отрывок из самого Плеханова показывает, что его уход был после того, как съезд отнесся слишком мягко к Морозову и его товарищам. Оба рассказа приблизительно сходятся. Во всяком случае при обсуждении остальных вопросов (кроме инцидента в редакции) Плеханов участия не принимал.
Но, оставив съезд, он не оставил Воронеж, и его единомышленники-«деревенщики» по окончании каждого заседания вводили его в курс обсуждавшихся вопросов. Съезд кончился в двадцатых числах июля.
«Я уехал из Воронежа в Киев, – говорит Плеханов, – увозя с собой безотрадное убеждение в том, что народничество, казавшееся мне тогда единственным возможным в России видом социализма, погибает, главным образом, благодаря нелогичности самих народников» [П: XIII, 24].
Несколько времени спустя в Киев прибыл Р.М. Попов, который выехал тогда по совету Стефановича, уверившего его, что можно продолжать работу среди чигиринских крестьян, не прибегая к помощи подложных манифестов.
От него Плеханов узнал, что в Петербург приехали из-за границы В. Засулич, Л. Дейч и Л. Стефанович, которых дезорганизаторы считали своими, и что они,
«напротив, отстаивают старый агитационный способ действий» [П: XIII, 24].
Плеханов тут же выехал в Петербург, где действительно застал приехавших из-за границы товарищей, у которых настроение было целиком за «деревенщиков». Это сильно подбодрило Плеханова, который, выйдя из организации «Земля и Воля», находился в крайне угнетенном состоянии. В Петербурге же он увидел, что хотя общество из съезда вышло формально единым, но фактически продолжает жить в постоянных разногласиях; теперь уже бывшие деревенщики, которые на Воронежском съезде еще думали резолюциями ограничить террористов, убедились на практике, что внутренняя логика терроризма такова, что вся организация не может не быть поглощенной одними заботами о терроре; народники убедились что при интенсивной деятельности террористов никакой иной работы вести будет невозможно – отсюда и та быстрота, с которой за осень 1879 года накопилось значительное число недовольных. Как только Плеханов приехал в Петербург, все «деревенщики», недовольные новой тактикой, примкнули к нему.
Тем временем у террористов происходила работа, которая все более отдаляла их от «деревенщиков», они стали относиться к последним очень сдержанно, а к их социалистической пропаганде «не сочувственно», ибо считали, что всякий разговор о социализме отпугнет либералов, ослабит приток новых молодых сил в ряды революционеров. Такое положение долго не могло длиться: фракции заседали отдельно друг от друга за городом, происходили частые столкновения, постоянные дискуссии, жестокие пререкания, – естественно было стремление обеих сторон разделиться. В конце осени (Морозов указывает точно – в октябре, но это мало вероятно: № 1 «Народной Воли» вышел 4 октября) «Земля и Воля» разбилась на две части – на партию «Народная Воля» и группу «Черный Передел».
Плеханов взял на себя редактирование журнала группы, восстановил связи с рабочими, пытался связаться с Северно-русским рабочим союзом и, к своему удивлению, нашел в Халтурине решительный поворот к террору, – что его сильно встревожило. К тому же скоро выяснилось, что «Народная Воля» среди рабочих пользуется большой симпатией, и наиболее сознательные из них идут в террор. Среди учащейся молодежи «Черный Передел» не встретил той поддержки, на которую рассчитывал; никто не увлекался идеей «хождения в народ», да и с самим народом-крестьянством связи не было.
«Это трагическое положение нашей организации выяснилось уже в ноябре – декабре, т.е. после пары месяцев, прошедших со времени ее возникновения» [Дейч, 54].
К тому же жестокие преследования правительства, почти повальные обыски, массовые аресты, которые были ответом на систематический террор народовольцев, – все это делало лишним и небезопасным их пребывание в Петербурге. По требованию друзей «легальных» и нелегальных в начале 1880 г. Плеханов, Засулич и Дейч уехали за границу.
Прежде чем перейти к литературному отражению этих теоретических споров и к тем научным приобретениям, которые сделал Плеханов в этой борьбе, я только два слова скажу о причинах, которые привели к неудаче «Черный Передел», а до того выдвинули самую идею необходимости политической борьбы. Были в мемуарной литературе и у историков попытки объяснить дело так, будто неудача проистекала из сурового преследования революционеров полицией.
5
Глубоко ошибается Морозов, когда он пытается на основании опыта, как он представляется одной стороне, построить философию расколов и фракционной борьбы; он пишет:
«Распадение общества на две части в это время является большим благом, так как все честолюбивые руководители „остаются при старой“, уже испытанной и приобретшей популярность программе, а за новую оказываются, главным образом, искренние и бескорыстные энтузиасты, не заботящиеся о том, популярно или нет то, что они считаются справедливым или нужным для осуществления своего идеала»,
– повторяю это фальшивое обобщение, что нетрудно проверить хотя бы на примере того же раскола, занимающего нас сейчас. Менее всего «честолюбивых замыслов» было у Плеханова; мы отчасти уже видели и в дальнейшем убедимся, я думаю, более, что им руководило подлинное теоретическое искание убежденного человека. Если кого и можно в рассматриваемом расколе назвать бескорыстным энтузиастом, так это, конечно, Плеханова. Картина ухода Плеханова со съезда и выхода его из организации «Земли и Воли», описанная самим же Морозовым, тому прекрасное доказательство.
6
О том, что точку зрения Желябова разделяли целиком все руководители «Народной Воли», свидетельствует Л. Тихомиров. Он в передовой статье «Н.В.» № 7, возражая Аксельроду на его речь на Хурском съезде, пишет об этом ясно и категорично. Аксельрод, как известно, на Хурском конгрессе в своей речи пытался оттенить некоторую разницу во взглядах Желябова с «Н.В.». Тихомиров, полемизируя с ним, пишет:
«Если мнение редакции „Н. В.“ имеет в этом вопросе какой-нибудь вес для „русского гостя“ (т.е. Аксельрода. – В.В.), то мы со своей стороны заявляем, что все, что делал Желябов, как террорист, как политический агитатор, как редактор „Рабочей Газеты“, все, что он говорил, в обществе ли или среди рабочих – все, по нашему мнению, сообразовалось с принципами партии и выражало ее дух».
Это очень важно: Тихомирову было лучше чем кому-либо другому известно, какую позицию занимал Желябов в вопросе о классовой борьбе.