«Революционное народничество погибало, но погибало не под ударами полиции, будто бы загородившей революционной интеллигенции все пути к народу, а в силу неблагоприятного для него настроения тогдашних революционеров» [П: XXIV, 99 – 100],
а настроение это было таково, что «хождение в народ быстро теряло свою привлекательность».
«Произошло это потому, что деятельность в народе не оправдала тех радужных, можно сказать, почти ребяческих, надежд, какие возлагались на нее революционерами. Отправляясь в народ, революционеры воображали, что социальную революцию сделать очень легко, и что она очень скоро совершится: иные надеялись, что года через два – три. Но известно, что подобная легкомысленная „вера“ представляет собою нечто до крайности хрупкое и разбивается при первом столкновении с жизнью. Разбилась она и у наших тогдашних революционеров. „Народ“ перестал привлекать их к себе, потому что „хождение в народ“ перестало казаться им важнейшим и скорейшим средством повалить существующий порядок» [П: XXIV, 97].
И не только новые кадры не шли в народ, но после Воронежского съезда работавшие уже в народе «деревенщики» возвращались в города, чтобы познакомиться с причинами замедления притока новых сил, и неизменно убеждались, конечно, сколь безнадежно ожидание нового широкого движения в народ. Одни считали бесплодной при современных условиях работу в деревне, другие ограничивались платонической любовью к «вековым устоям» народной жизни.
Выше я уже отметил, что борьба между Плехановым и будущей «Народной Волей», а впоследствии и с самой ею, была, по существу говоря, борьбой намечающегося научного социализма с привычным утопизмом.
Прежде всего надлежит отметить, что фракция народовольцев сама была неоднородная. В ней намечалось несколько течений, которых объединяла общая программа политической мести самодержавию и борьбы за политические свободы. Грубо подразделяя их, мы получим идеологов южного бунтарства, из среды которого вышел и чью точку зрения особенно ярко и талантливо выражал А. Желябов и северяне, возглавляемые Тихомировым.
В то время как первые, борясь за политические права, готовы были забыть совершенно всякие тревожащие идеи о социализме, о классовой борьбе и т.д. (вспомните только, что говорил Желябов!); другие – северяне – представляли собою воплощение всех утопических надежд и чаяний старого народничества, помнили еще о народе, хотели еще верить в его силу и лишь готовились путем заговора захватить власть, чтобы созвать Учредительное Собрание и помочь народу осуществить свои «исконные права и власть». Южане были подлинные радикалы (в европейском смысле слова) и были новым явлением в русской революционной практике; северяне же, воплотившие, как было сказано, в себе все наиболее утопическое в бакунистском народничестве, соединив в своем воззрении Бакунина с Ткачевым, придававшие чрезмерно большое значение личному героизму и отваге – представляли собою не что иное, как результат обратного (по отношению к Плеханову) развития. Если Плеханов направил все свое внимание, весь свой огромный талант на решение противоречий, мешавших народничеству стать на научную почву, то северные народники делали движение как раз в сторону противоположную.
В этом именно смысле мы и говорим, что столкновение двух фракций в «Земле и Воле» было не столкновением старого (отживающего) с новым, а борьбой нарождающейся научной тенденции с привычным утопизмом.
Вернемся, однако, к нашей первоначальной теме – проследим дальнейшее теоретическое развитие Плеханова.
5.
В результате острой идейной борьбы перед Плехановым встал еще один кардинальный вопрос революционной теории и практики – вопрос об отношении социализма к политической борьбе. Все дальнейшие его литературные и теоретические изыскания группировались вокруг этого неразрешимого для людей, стоящих на точке зрения народничества, вопроса; он не мог выйти из круга этих проблем до самого момента окончательного перехода на точку зрения современного научного социализма – марксизма.
Еще до своего отъезда за границу, в конце осени, вероятно после того, как раскол освободил обе группы от внутренней фракционной, в значительной мере бесплодной, дискуссии, Плеханов попытался вплотную подойти к тому вопросу, который более всего для него, как для народника, должен был казаться кардинальным, и решить его в соответствии с данными современной науки.
Вопрос об общине для него, как мы увидели выше, стоял очень остро. Его народничество действительно висело на волоске после того, как он согласился с Марксом в том, что общество не может перескочить через естественные фазы «своего развития, когда оно напало на след естественного закона своего развития». Приняв это положение, он мог оставаться народником, верить в русский социализм, если бы оказалось, что община не есть форма, подчиненная этому закону развития, и что нет таких противоречий в общине, которые при развитии привели бы к отрицанию самой общинной формы землевладения.
Так именно он и ставит вопрос в статье «Поземельная община и ее вероятное будущее», первоначально помещенной в «Русском Богатстве» за январь – февраль 1880 года. Он считает, что
«практически важно решить: составляет ли поземельная община такую форму отношения людей к земле, которая самою историей осуждена на вымирание, или, напротив, повсеместное почти исчезновение земельного коллективизма обусловливается причинами, лежащими вне общины, а потому, несмотря на их несомненное участие во всех известных доселе случаях разрушения общины, могущими нейтрализоваться счастливою для общины комбинацией исторических влияний. Какова, в самом деле, должна быть эта комбинация?» [П: I, 76].
Так он ставит вопрос, который имел для него огромное значение. В качестве русского общественного деятеля его интересовал, разумеется, вопрос о судьбе русской общины; не исказили ли эти внешние влияния самую русскую общину до такой степени, что ее разрушение неизбежно.
«Тогда русскому общественному деятелю остается, конечно, предоставить мертвым хоронить своих мертвецов…» [П: I, 76]
А тогда было бы схоронено и все народничество с его русским социализмом. Так ставил себе вопрос Плеханов, его статья по существу преследует цель спасти для него самого народничество, которое он считал за «единственно возможный в России социализм».
С этой целью он подвергает разбору новую книгу М. Ковалевского «Общинное землевладение в колониях и влияние поземельной политики на его разложение» и «Сборник статистических сведений по Московской губернии», составленный Орловым, в котором заключалось обстоятельное описание существующих в губернии «форм крестьянского землевладения». Как известно, М. Ковалевский в этой своей работе пришел к выводам, совсем не приятным народникам; разбирая судьбу поземельной общины в британской Индии, в Америке – Мексике и Перу, в Африке – Алжире и других странах, о которых имеются исторические данные, Ковалевский приходит к выводу, что поземельная община разлагается по причинам внутренним, «самопроизвольным», среди которых не последнее место надлежит отвести «борьбе интересов»; он не отрицал значение внешних принудительных влияний, но отводил им достаточно подчиненное место.
Критикуя и по-своему толкуя факты, приводимые М. Ковалевским, Плеханов одновременно приводил свои соображения об общине, на которых мы и остановимся несколько.
Аграрная история данной страны начинается с момента установления в ней оседлой жизни.
«Какие перемены в экономических, а вследствие этого (курсив мой. – В.В.) и правовых отношениях вызывает оседлое земледелие внутри племени?» [П: I, 86]
М. Ковалевский из примера Индии выводит такую общую схему, что первоначальной формой общественного устройства земледельческих народов является родовая община, которая через сельскую, семейную разлагается и уступает место личной собственности. Плеханов оспаривает это, находя, что это лишь эмпирический закон. Нужно не ограничиваться констатированием факта возникновения частной собственности, а понять причину; признать этот процесс самопроизвольным – это далеко не означает решить вопрос о причинах. Почему важно доискаться причины означенного явления? Потому, что