Во время обсуждения съездом программы много упреков было адресовано Плеханову и искровцам за недостаточную последовательность и решительность программы в аграрной части. Возражая им, Плеханов говорит:
«Тов. Мартынов говорит, что отрезки не везде имеют одинаковое значение, так как местами помещики налегали особенно на выкупные платежи. Но здесь мы подкованы на обе ноги, потому что мы требуем возвращения и отрезков, и выкупных платежей. Поскольку же кабальные отношения вытекают из современного положения вещей, способ борьбы с ними указывается другой частью программы. Нам говорят, наконец, что наши требования мизерны. Это напоминает возражения, делаемые нам анархистами, которые говорят нам, что слишком мизерны требования, подобные, например, требованию сократить рабочий день. По их мнению, надо начать с социализации средств производства. Но это, конечно, только смешно. Когда нас упрекают в том, что мы будто бы против обращения земли в общественную собственность, то забывают, что наша конечная цель именно и заключается в передаче всех средств производства в общественную собственность, но на пути к этой конечной цели мы добиваемся ряда частных реформ. Требование возвращения отрезков принадлежит к числу частных требований. Но оно имеет одну особенность. Оно имеет целью модернизацию нашего общества. Только такие требования и заключает в себе наша аграрная программа. Когда речь идет о новейшем буржуазном обществе, мы стоим на точке зрения Каутского и не считаем нужным вырабатывать особую аграрную программу. Мы далеки от оппортунизма à la David» [П: XII, 420 – 421].
Возражая Махову, он говорит:
«По мнению тов. Махова, возвращение выкупных платежей не только нежелательная, но и демагогическая мера. Чтобы успокоить его, напомню ему требование, выставленное в 1848 году Марксом в „Neue Rheinische Zeitung“ – требование о возвращении силезских миллиардов. Таким образом в ответ на упрек в оппортунизме скажу только, что этот упрек относится и к Марксу. Но и в самой аргументации Махова нет и намека, что эта мера – демагогическая. Пусть даже крестьяне разделят между собой полученные деньги. Я не вижу ничего худого в том, что сотни миллионов пойдут на улучшение крестьянского хозяйства. Такое улучшение, конечно, только увеличит дифференциацию между крестьянами, но не мы будем этого бояться. Что касается Либера, то должен сказать, что вторая часть его речи не похожа на первую. Сначала он говорил нам об общих требованиях по отношению к крестьянам, а затем уже упрекал в отсутствии требований по отношению к сельскохозяйственному пролетариату, т.е. требовал конкретизации. Мы, конечно, не думаем, что в нашей программе нет пробелов, но тов. Либер этих пробелов не указал.
Перехожу к вопросу о знаменитом черном переделе. Нам говорят: выставляя требование о возвращении отрезков, вы должны помнить, что крестьяне пойдут дальше этого требования. Нас это нисколько не пугает. В самом деле: выясним себе значение черного передела. Интересно мнение Энгельгардта по этому поводу: „В деревне, – говорит он, – черный передел энергичнее всего пропагандируется именно богатыми кулаками, которые надеются, что отобранная у помещиков земля будет делиться „по деньгам“, т.е. перейдет к богачам“. И действительно такое движение в пользу передела было бы движением в пользу буржуазии. Мы, конечно, не обязаны активно выставлять программу для буржуазии, но если в борьбе против остатков крепостных отношений крестьянство пошло по этому пути, то не мы стали бы задерживать это прогрессивное движение. Наша роль состояла бы только в том, что, в отличие от наших противников, социалистов-революционеров, которые видят в нем начало социализации, мы направили бы все силы, чтобы не оставить у пролетариата никаких иллюзий насчет результатов этого движения, разоблачить буржуазный характер его. Признавая возможность такого движения, мы должны себе сказать, что не мы, революционные социал-демократы, остановим этот процесс, крикнув ему, как некогда крикнул Архимед римским воинам: „Остановись! Ты испортишь нашу схему“» [П: XII, 421 – 422].
Такова общая позиция Плеханова в вопросе об отношении пролетариата к крестьянскому движению. В «Искре» уже с самого начала аграрно-крестьянский вопрос лучше всего и всего пристальнее изучал В.И. Ленин. И когда крестьянские волнения стали во всей России играть роль революционируюшего фактора, Ленин выступал в роли руководящего и направляющего политику партии в этом вопросе.
Более того, аграрная часть программы формулирована под исключительным влиянием Ленина, так что историк нашей партии заслугу решения аграрной политики социал-демократии в огромной степени отнесет за счет В.И. Ленина, особенно если иметь в виду ту огромную работу, которую он впоследствии проделал в этой области. Однако из вышеприведенного совершенно ясно, что Ленин унаследовал от Плеханова основные элементы своей грядущей аграрной политики. Это ни в коей мере не умаляет значения проделанной В.И. Лениным работы. Наоборот, устанавливая генезис определенных идей Ленина, мы лишь еще сильнее и отчетливее выявим то, что подлинно принадлежит ему.
На вопросе об отношении пролетариата к мелкобуржуазной интеллигенции, как его понимает Плеханов, остановлюсь лишь вскользь. В дальнейшем история показала, что самостоятельного значения она не имела, внушительной силы, как единая группа, она не составляла, – в силу своего промежуточного классового положения она в разные этапы борьбы переходила то в одну, то в другую сторону, не усиливая, впрочем, ни ту, ни другую сторону настолько, чтобы приобрести значение самостоятельной общественной силы.
Это не трудно было предвидеть марксисту, и Плеханов, еще задолго до того, как практически интеллигенция показала себя половинчатой и нерешительной, предвидел грядущую судьбу этой мелкобуржуазной группы.
В эпоху народничества взгляд на интеллигенцию был чрезвычайно оптимистичен. Тогда
«интеллигенция играла в наших революционных расчетах роль благодетельного провидения русского народа, провидения, от воли которого зависит повернуть историческое колесо в ту или иную сторону. Как бы кто из революционеров ни объяснял современное порабощение русского народа – недостатком ли в нем понимания, отсутствием ли сплоченности и революционной энергии, или, наконец, полной неспособностью его к политической инициативе, – каждый думал, однако, что вмешательство интеллигенции устранит указываемую им причину народного порабощения» [П: II, 132].
Интеллигенции было отведено так много места в расчетах всех революционных фракций 70-х годов. Но это нисколько не означало, что революционерам той эпохи – в большинстве своем из интеллигенции – было ясно подлинное классовое лицо интеллигенции.
Наоборот, именно потому они так чрезмерно переоценивали роль ее, что, во-первых, были идеалистами и, во-вторых, не знали классовую природу интеллигенции; не знали и не могли поэтому объяснить свое бессилие, причину безрезультатности своей борьбы.
«Русская „интеллигенция“ сама есть плод, хотя, правда, совершенно нечаянный, петровского переворота, т.е. начавшегося с тех пор обучения молодежи в „школах и академиях“. Устроенные более или менее по-европейски, школы эти прививали обучавшемуся в них юношеству многие европейские понятия, которым на каждом шагу противоречили русские порядки и прежде всего практика самодержавия. Понятно, поэтому, что часть русских образованных людей, не удовлетворяясь величественной перспективой табели о рангах, становится в оппозиционное отношение к правительству. Так образовался у нас слой, обыкновенно называемый интеллигенцией. Пока этот слой существовал на социальной основе, восходившей чуть ли не к одиннадцатому столетию, до тех пор он мог „бунтовать“ и увлекаться какими ему угодно утопиями, но не мог ровно ничего изменить в окружающей его действительности. В общем ходе русской жизни этот слой был слоем „лишних людей“, он весь представлял собой какую-то „умную ненужность“, как выразился Герцен о некоторых из принадлежащих к нему разновидностей. С разрушением старой экономической основы русских общественных отношений, с появлением у нас рабочего класса, дело изменяется. Идя в рабочую среду, неся науку к работникам, пробуждая классовое сознание пролетариев, наши революционеры из „интеллигенции“ могут стать могучим фактором общественного развития, – они, которые нередко в полном отчаянии опускали руки, напрасно меняя программу за программой, как безнадежный больной напрасно бросается от одного медицинского снадобья к другому. Именно в среде пролетариата русские революционеры найдут себе ту „народную“ поддержку, которой у них не было до последнего времени» [П: III, 78 – 79].