Миссис Уикли взяла визитную карточку двумя пальцами, даже не взглянув на нее. Казалось, она лихорадочно ищет, как бы убедить его. И вдруг он понял: она боится нести карточку мужу. Боится ему помешать.

Желая помочь ей, он сказал, что при том, как орут дети, сосредоточиться, пожалуй, просто невозможно. Едва ли что-то еще может помешать ее мужу.

— Да он не здесь работает, — возразила она. — То есть не в доме. У него флигелек в глубине сада.

Грант взял у нее карточку и твердо сказал:

— Покажите-ка мне дорогу, миссис Уикли.

Она молча провела его через темную кухню, где на полу сидел, раскорячив ноги, годовалый ребенок и самозабвенно ревел, тогда как лежавший в коляске младенец заходился от крика. За дверью во дворе, залитом солнцем, мальчик лет трех подбирал с дорожки гальку и швырял в деревянную дверь сарая — занятие довольно-таки непродуктивное, однако производимый шум доставлял ему, по-видимому, большое удовольствие.

— Прекрати, Фредди, — машинально сказала мать, но Фредди столь же машинально продолжал бросать камушки в дверь.

Двор был невелик — узкая полоска земли, примыкавшая к дорожке, и в самом конце ее, довольно далеко от дома, стояла деревянная постройка. Миссис Уикли указала на нее пальцем и сказала:

— Может, вы войдете к нему сами и представитесь? Скоро дети прибегут из школы завтракать, а у меня еще ничего не готово.

— Дети? — переспросил Грант.

— Да, трое старших. Пожалуйста… если вы не возражаете.

— Нет, нет, конечно, я не возражаю, — ответил Грант.

По правде говоря, мало что могло бы доставить ему больше удовольствия, чем возможность нарушить покой Великого Уикли в то утро, однако от того, чтобы поделиться этой мыслью с женой Сайласа Уикли, он воздержался.

Он дважды стукнул в дверь хибарки — весьма опрятной хибарки, надо сказать, — и, не получив ответа, отворил дверь.

Сидевший за письменным столом Сайлас Уикли резко повернулся.

— Как ты смеешь входить ко мне, когда… — начал он, но, увидев Гранта, умолк. Очевидно, он счел, что нарушителем его покоя была жена. — Кто вы такой? — спросил он крайне нелюбезно. — Если журналист, то скоро поймете, что нахальством здесь ничего не добьетесь. Это частная собственность, вы нарушаете ее границы.

— Я старший инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда, — сказал Грант, следя за тем, какое впечатление произведут его слова.

Сайласу понадобилось секунды две, чтобы справиться с вдруг задрожавшей нижней челюстью.

— И что же вам нужно, хотел бы я знать? — потуга на язвительность не удалась.

Грант предложил уставную фразу: относительно дела об исчезновении Лесли Сирла и о своей обязанности выяснить, где находились в определенное время люди, знавшие его; одновременно незанятым полушарием мозга он отметил, что чернила на листе бумаги, лежавшей перед Уикли, не только высохли, но и успели потемнеть, из чего следовало, что запись-то вчерашняя. Этим утром, хотя было уже за полдень, Уикли не написал еще ни строчки. При имени Сирла Уикли разразился обличительной тирадой против богатых бездельников, что, принимая во внимание доходы самого Уикли и итоги его утренней работы, было, по мнению Гранта, не совсем уместно. Он оборвал Уикли и спросил, что тот делал в среду вечером.

— А если я откажусь отвечать на этот вопрос?

— Я зарегистрирую ваш отказ и удалюсь.

Уикли не понравилось, как это прозвучало, и он пробормотал что-то насчет того, что он подвергается травле со стороны полиции.

— Я всего лишь обращаюсь к вам как к гражданину за содействием, — подчеркнул Грант. — Как я уже говорил, вы имеете право отказать мне в содействии.

Сайлас хмуро сказал, что в среду вечером после ужина он писал.

— У вас есть свидетели? — спросил Грант, решив, что хватит с ним деликатничать.

— Моя жена, разумеется.

— Она была здесь с вами?

— Конечно нет. Она находилась в доме.

— А вы оставались здесь один?

— Оставался.

— Благодарю вас, и до свиданья! — выходя из хибарки, Грант решительно прихлопнул за собой дверь.

Утренний воздух был чист и свеж. Неприятный запах срыгнутого ребенком молока и плохо прополосканных кухонных тряпок, развешанных повсюду, был пустяком по сравнению с удушливым запахом в комнате, где работал Сайлас, исходившим от недовольного и неудовлетворенного человечества, порождаемого его фантазией. Идя обратно к дому, Грант вдруг отчетливо понял, какой исковерканный, безрадостный мозг порождает на сегодняшний день литературные «шедевры» Англии. Он не стал заходить в унылый дом, откуда доносился возбужденный грохот кухонной посуды. «Ничего себе аккомпанемент», — подумал он и, обогнув его, вышел к калитке. Фредди шел за ним.

— Привет, Фредди, — сказал Грант.

Томящийся от скуки одинокий мальчишка вызывал сочувствие.

— Привет! — равнодушно ответил Фредди.

— Неужели тебе нечем больше заняться, кроме как швырять камнями в дверь сарая?

— Нечем! — ответил Фредди.

— А может, все-таки найдется, если поискать хорошенько?

— Нет! — холодно сказал Фредди тоном, не допускающим возражения.

Грант постоял с минутку, присматриваясь к нему.

— Знаешь, Фредерик, — сказал он. — Пожалуй, насчет того, кто твой отец, сомнений ни у кого и никогда не возникнет, — и зашагал по дороге к тому месту, где оставил машину.

По этой самой дорожке удалялся в среду вечером Лесли Сирл, время от времени оборачиваясь и выкрикивая что-то на прощание людям, стоявшим на деревенской улице. Миновав коттедж Уикли, он вышел к тропинке, пересекавшей первое из полей, лежащих между деревней и излучиной реки.

Так, по крайней мере, все считали.

Он, конечно, мог пойти по огибавшей деревню дорожке, но в этом вряд ли был какой-то смысл. Никто в деревне его больше не видел. Он вступил во тьму, сомкнувшуюся над тропинкой, и исчез.

«Ненормальный», — сказал Таллис о Сайласе Уикли. Но Сайлас Уикли отнюдь не произвел на Гранта впечатления сумасшедшего. Скорее садиста. Вот мания величия просматривается безусловно. Человек с уязвленным тщеславием. Но только не сумасшедший.

А может, психиатр вынес бы другой диагноз. Один знаменитый английский психиатр сказал ему как-то, что написать книгу — значит обязательно выдать себя с головой. (Кто-то другой высказал ту же мысль более сжато и остроумно, только кто это был, он никак не мог сейчас вспомнить.) Психиатр утверждал, что человек бессознательно выдает себя каждой строчкой. Интересно, думал Грант, какой вердикт вынес бы психиатр, прочитав поток злобных излияний Сайласа Уикли? Пришел бы к заключению, что это откровения мелкой личности, распаленное тщеславие? Или же признание в собственном безумии?

Он хотел вернуться в «Лебедь» и позвонить оттуда в Уикхемский полицейский участок, но подумал, что в «Лебеде» сейчас, наверное, полным-полно народа, а телефон у них висит на проходе. Лучше вернуться в Уикхем, позавтракать там; это даст ему возможность спокойно поговорить с инспектором Роджерсом и забрать телефонограммы из Главного управления, которые могли поступить за это время.

Оказалось, что высшее начальство Уикхемского полицейского участка собирается провести выходные дни в тишине и покое, тогда как нижние чины готовятся к обычному для субботней ночи наплыву работы. Разговор с Роджерсом мало что дал — Роджерс вообще был неразговорчив, а никаких сообщений он не получал. После того как утренние газеты сообщили об исчезновении Сирла, Уикхем только об этом и говорит, сказал он, но до сих пор никто не приходил с заявлением, что видел его.

— Ну хоть бы псих какой пришел и признался, что убийца — он.

— Что ж, это уже перемена к лучшему, — сказал Грант.

— Еще объявится, обязательно объявится, — коротко сказал Роджерс и пригласил Гранта к себе домой позавтракать.

Но Грант предпочел поесть в «Белом Олене».

Он сидел в столовой «Оленя», поедал простой, но обильный завтрак, стоявший перед ним, когда музыка, льющаяся из репродуктора в кухне, умолкла и голос диктора, звучавший на фоне перестука ножей и вилок удивительно светски, объявил: