— Вас, насколько я понимаю, интересуют всякого рода аномалии?

— Аномалии?

— Например, полтергейсты. Сыпавшаяся с неба рыба. Стигматы. Что-то в этом роде.

— Мне кажется, что всех художников, вне зависимости от их средств самовыражения, интересуют отклонения от нормы. Вы так не думаете?

— О трансвестизме[7] у вас, кажется, ничего нет.

— Почему вы о нем вспомнили?

— Значит, термин вам знаком?

— Разумеется.

— Но это явление вас не интересует?

— Насколько я знаю, литература на эту тему весьма скудна. Так, какие-то научные брошюрки и статьи в «Ньюс оф ди Уорлд».

— Вам следует написать монографию на эту тему.

— Мне?

— Но вам же нравятся отклонения от нормы, — невозмутимо сказал он.

— Я ведь художница, инспектор, а не писательница. Кроме того, вряд ли кого-то заинтересует в наши дни книга о женщинах-пиратах.

— Пиратах?

— Ведь все они были пиратами, моряками или солдатами.

— Вы считаете, что мода на них прошла одновременно с модой на Фиби Хессель? Да ни в коем случае! Она возникает снова и снова. Как раз на днях в Глостере умерла женщина, которая проработала более двадцати лет грузчиком, таскала бревна и уголь, и даже врач, лечивший ее во время ее последней болезни, не догадывался, что она не мужчина. Да я сам занимался не так давно одним делом. Молодой человек, живший в окрестностях Лондона, попался на воровстве. Обыкновенный молодой человек, имевший много приятелей. Хорошо играл на бильярде, был членом мужского клуба и ухаживал за одной из местных красавиц. Однако после медицинского обследования выяснилось, что он вполне нормальная молодая женщина. Раз в один-два года это обязательно где-нибудь случается. В Глазго, в Чикаго, в Данди. В Данди молодая женщина жила в меблированных комнатах, где, кроме нее, проживали еще десять мужчин, и ни у кого никогда не возникало никаких вопросов. Вам неинтересно?

— Вовсе нет. Меня интересует только, ставите ли вы подобные аномалии в один ряд с полтергейстами и стигматами?

— Нет, ни в коем случае! Безусловно, есть женщины, которые чувствуют себя лучше в мужской одежде. Но многие наряжаются в нее из любви к приключениям, кое-кто из экономических соображений. А есть и такие, которые только этим путем могут осуществить свой замысел.

Она попивала кофе, слушала его — любезная хозяйка, занимающая незваного гостя, терпеливо дожидающаяся, когда он наконец сообщит ей о цели своего визита.

Да, подумал Грант, она могла бы быть надежным союзником.

Сердце его утихомирилось и билось сейчас в привычном ритме. Все это были ходы в игре, вести которую он научился уже давно: состязание двух умов. Его интересовала ее реакция на его ходы. Наступление с флангов она отразила. Сумеет ли отбить лобовую атаку?

Он отошел от полки с книгами и сказал:

— Мисс Сирл, вы были очень дружны с…

— С Лесли? Но я же уже…

— Нет. С Маргрит Мерриам?

— Мар… Не понимаю, о чем вы.

Явная промашка. Задумавшись хотя бы на секунду, она непременно сообразила бы, что никаких оснований отрицать свое родство с Маргрит у нее нет. Но столь неожиданно прозвучавшее в его устах имя привело ее в замешательство, и она потеряла бдительность.

— Настолько дружны, что не способны были трезво оценить ее?

— Говорят вам…

— Не надо. Не говорите мне ничего. Я сам скажу вам кое-что, что, безусловно, облегчит в дальнейшем наш с вами доверительный разговор, мисс Сирл. Я познакомился с Лесли Сирлом на приеме в Блумсбери. На одном из сборищ литераторов. Он пожелал быть представленным Лавинии Фитч, и я согласился познакомить их. Когда мы пробивались через толпу, нас сдавили так, что мы оказались прижатыми друг к другу. У полицейских специально развивают наблюдательность, но я и без того заметил бы любой маленький дефект с такого расстояния. У Лесли Сирла были красивые серые глаза и на радужной оболочке левого глаза просматривалась коричневая крапинка. Я потратил очень много времени, усилий физических и умственных, пытаясь выяснить все, что касалось исчезновения Лесли Сирла, и, благодаря врожденной находчивости и большой доле везения, достиг той стадии, когда мне недоставало всего одной крошечной детали, чтобы подтвердить свою версию. Коричневой крапинки. Я нашел ее сегодня внизу на пороге вашего дома.

Он умолк. Она сидела, держа на коленях чашку с кофе, и, опустив голову, смотрела в нее. В наступившей тишине тиканье стенных часов казалось томительным и громким.

— Странная вещь — половой инстинкт, — сказал Грант, — когда нас в тот день сдавили в толпе и вы засмеялись, глядя на меня, я вдруг смутился. Почувствовал замешательство. Знаете, как иногда бывает с собаками, когда они чувствуют, что над ними смеются. Я понимал, что никакого отношения к вашему смеху оно не имеет, но так и не мог уяснить себе причину своего смущения. В прошлый понедельник днем, приблизительно без четверти час, я начал постепенно догадываться, в чем дело, и в результате чуть не угодил под такси.

Выслушав его, она подняла глаза.

— Вы что, звезда Скотланд-Ярда? — спросила она без большого интереса.

— Что вы! — сказал Грант. — Нас, таких, дюжинами считают.

— Вы мне показались человеком недюжинным. Мне, по крайней мере, таких встречать никогда не приходилось. И вряд ли дюжинный полицейский сумел бы докопаться до того, что случилось с Лесли Сирлом.

— Ну, это не моя заслуга.

— Нет? Так чья же?

— Доры Сиггинс.

— Доры… А кто это?

— Она забыла свои туфли на сиденье у меня в машине. Аккуратно упакованные в бумагу. Но в прошлый понедельник без четверти час, как раз когда я очутился прямо под носом у такси, они превратились в пакет нужного размера.

— Какого размера?

— Размера пустого пространства в вашем сундучке для фотографических принадлежностей. Я пытался уложить на это место пару ботинок Сирла — будьте уверены, на это сообразительности мне хватило — но согласитесь, ни одному дюжинному детективу-трудяге не могла прийти в голову мысль, что в пакете завернуты вещи столь экзотические, как дамские туфли и яркий шелковый головной платок. Да, кстати, в описании женщины, которая вошла в автобус на перекрестке у базара, мой сержант указывает: «свободный габардиновый плащ».

— Правильно. На мне было выворотное непромокаемое пальто.

— Специально для этого случая приобретенное?

— Нет. Я купила его давным-давно, чтобы разъезжать налегке. В нем я могла ночевать на открытом воздухе, а днем, вывернув, съездить на званый чай.

— Мне немного досадно, что именно я со своим стремлением помочь незваному гостю, оказавшемуся среди незнакомых людей, способствовал успеху вашей мистификаций. Отныне я пальцем не пошевелю ради незнакомого человека.

— Вы это так восприняли? — медленно сказала она. — Как мистификацию?

— Давайте не будем торговаться из-за слов и вернемся к сути дела. Я не знаю, как воспринимаете свой поступок вы сами. Но это самая настоящая мистификация, причем достаточно жестокая. У меня сложилось такое впечатление — у вас был замысел или выставить Уолтера Уитмора дураком, или поставить его в очень трудное положение.

— Ничего подобного, — сказала она просто. — Я замышляла убить его.

Эти слова прозвучали так искренне, что Грант даже встал.

— Убить его? — повторил он, внимательно вглядываясь в нее, забыв легкий тон.

— Мне казалось, что такие люди не должны жить, — сказала она.

Она приподняла стоявшую у нее на коленях кофейную чашку, чтобы поставить ее на стол, но рука ее так дрожала, что ей это не удалось.

Грант подошел к ней, осторожно взял чашку и поставил на место.

— Вы возненавидели его за то, что, как вам казалось, он позволял себе по отношению к Маргрит Мерриам? — спросил он.

Она кивнула. Пытаясь утишить дрожь лежащих на коленях рук, она изо всех сил стиснула их.

Он помолчал. Как странно думать, что эта хитрая затея, принятая им за остроумный способ покончить с маскарадом, была на самом деле хорошо продуманной операцией по заметанию следов преступления.