А ведь были, вспоминают дротары, были когда-то иные времена. Войдешь, бывало, в деревню и начинай: «Кому починять!..» Из домов выбегали бабы, выносили прохудившуюся посуду, а дротар садился на подстенок, брал проволоку, молоток, клещи и принимался за дело. Стягивал проволокой треснувшие глиняные миски и горшки, очищал от ржавчины и копоти жестяные кастрюли, продавал мышеловки, а если выдавалось свободное время, плел из проволоки всякие красивые вещицы. Мир необъятно широк, и дротар обошел пешком полсвета. Хаживал в Венгрию, Австрию, Германию, появлялся вдруг в Сербии или в Польше, забредал в Штирию, а некоторые доходили до русских равнин, до Москвы и дальше.
Только глупые люди воротили нос от дротаров. Только тот, кто никогда не слыхал о крае дротаров, не мог разобраться в стихии, рождавшей людей, которые разбредались но всему белу свету. Но слава о них, наперекор всему, разносилась повсюду, и те, кто оставался дома, — старики, женщины и дети — гордились своими скитальцами: сыновьями, мужьями, отцами. Через год-два, а то и через несколько лет те возвращались домой, гордо позвякивая туго набитыми кошельками, угощали не только свою родню, но и всю деревню, рассказывали о своих странствиях, о разных случаях, приключениях, и перед теми, кто сидел дома, как живые вставали страны, где оставили дротары следы своих крпцов; с утра до ночи гудели тогда трактиры, преисполненные гордости за дротаров и их отчаянную смелость. Тут встречались соседи, избенки которых гнили рядом, и, хотя один говорил по-немецки, а другой отвечал по русски, они все-таки понимали друг друга. Они не знали зависти, и славой тех, кто держал целые дротарские фабрики в Москве или в Варшаве, даже гордились те, кто ходил по Германии, отчаянно сопротивляясь идущей вперед технике.
И хотя большинство из них не умело ни писать, ни читать, они хорошо знали, что являются героями многих песен, рассказов и стихов, написанных известными поэтами, не стыдились, когда их родину называли «дротарской страной», и, когда подходил срок военной службы, парни-новобранцы наверняка знали, что будут служить в Тренчине в «дротарском полку».
Здесь не было ничего зазорного. Ведь именно эти люди, рожденные без любви на голых камнях, приносили своему краю хлеб и добрую славу, они были добрыми носителями образованности и первые отдавали своих детей в школы, готовя им лучшее будущее…
Так было когда-то.
Но эти времена давно миновали.
От них сохранились лишь воспоминания.
Глиняные горшки давно разбились, а жестяные кастрюли были изъедены огнем и ржавчиной. И если бы теперь хозяйка вздумала починить треснувшую тарелку, проволока и работа обошлись бы ей дороже, чем новая. В городах на вес продают фабричную дешевую и прочную эмалированную посуду. Мышей — и то как будто стало меньше: никому не нужны мышеловки, а если где мыши и заведутся, их травят дешевым ядом.
Захирел и другой процветавший некогда в этом краю промысел — изготовление дранки; люди покрывают теперь крыши дешевым железом, шифером, этернитом.
Пришел конец и плотогонам: переправлять лес по железной дороге надежнее, быстрее и дешевле, чем по воде.
Что же делать, если этот край хлеба не родит, а есть просит? Дротарские ноги не могут стоять на месте. С голоду дротары готовы обойти весь свет. Лучше уж одному пойти по миру, чем всем голодать дома. Поэтому нужно было подумать о новом заработке — присмотреть новый товар и отправиться с ним по улицам, по домам городов. Дротары перестали быть дротарами, забросили клещи, молотки, проволоку и жесть: отправились на фабрики, на оптовые склады, накупили там дешевых низкосортных гребешков, зеркалец, детских погремушек и бритв. В больших торбах стали они разносить свой товар, которому никто не знал настоящей цены; так они торговали на городских улицах, ярмарках, проживая последние остатки былой дротарской славы.
Но на одной старой славе далеко не уедешь. Кроме уличных торговцев, в городах имеются роскошные магазины, где вас хорошо обслужат, дешево продадут вам любой товар. Возле уличных торговцев собирается обычно народ из деревень, мужички, которым лишний грош в кармане важнее, чем качество товара. Они торгуются за каждый крейцер, и продавец, согнувшийся в три погибели под тяжестью торбы, по вечерам уныло подсчитывает выручку, которая должна покрыть расходы на скудную пищу и ночлег. А если убытки растут день ото дня, остается только просить милостыню. Тут уж конец всякой славе…
Тут уж начинаются ужасные истории, страдания и слезы «учеников» — маленьких, голодных, оборванных мальчишек, которых матери-вдовы отдают «в люди» к дротарам-хозяевам, чтобы они с детства зарабатывали себе на хлеб, учились дротарскому ремеслу, а там, глядишь, и домой принесут какой-нибудь грош.
Участь учеников всем была хорошо известна: они возвращались в деревню до того изголодавшиеся, заморенные, что на них было больно смотреть. Все знали, что ремеслу их не учат, — в этом не было никакого смысла, ведь само ремесло погибало, а несколько мышеловок, висящих на ремне через плечо мальчика, служили не для продажи, а для обмана властей, которые проверяли разрешение на торговлю вразнос. Все знали, что никто из этих ребят денег домой не принесет, потому что хозяин каждый вечер отбирает у них все, что они насобирали подаяниями, а если денег мало, то еще и прибьет.
Все хозяева плохи — один в меньшей, другой в большей степени. Но нужда еще хуже, и поэтому каждая мать надеется, что отдает сыночка такому дротару, который лучше других. Всякий, кого держат ноги и кого не может прокормить поле, должен идти на заработки.
Сотни учеников каждый год идут «в люди», чтобы с детства познать жестокость мира и научиться его проклинать…
Вот почему никто в деревне не удивился, когда Гущавы отдали своего четырнадцатилетнего Ондро в ученики. Осенним днем пришел к старому, истерзанному жизнью Гущаве дротар Канитра; посидел немного в душной избе, покурил и наконец сказал:
— Отдайте мне Ондро в ученики… парнишка он шустрый, это ему не повредит. Пусть попробует… смолоду.
Сам Канитра был из дальней деревни, но Гущава его немного знал: не зря же в местечках устраиваются торги и ярмарки. Как говорится, гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойдутся. И Гущаве тоже уже приходилось несколько раз встречаться с Канитрой. Он ему казался человеком степенным и добрым, и, хотя предложение Канитры застало его врасплох, Гущава не стал отказываться.
— Оно… пожалуй… было бы неплохо.
Зато жена сначала уперлась. Пускай заедает нужда, пускай на гумне и в погребе пусто из-за неурожая, пускай облагают любыми налогами, а судебные исполнители лезут и в дверь и в окно, — она мать, и Ондро ее сын.
— Ведь он совсем ребенок! Как же… с таким…
— Со мной много таких по свету ходило, — пробует убедить ее Канитра, — были и поменьше. Ведь вашему же четырнадцать! Нечего ему бездельничать. Вы мне его сейчас дайте… а на пасху мы вернемся, и, глядишь, он вам еще деньжат принесет. Ведь вам надо… не отказывайтесь, когда дают.
Ондро было все равно. Пока о нем шел разговор, он стоял у печи, грелся — прозяб на улице. На его худом теле, правда, висели рубаха и широкие, обтрепанные, домотканые штаны, но тепла от них было мало. Канитра посмотрел на него, засмеялся и сказал:
— Ну как, Ондро, пойдешь? Купим тебе куртку… будешь в ней барином ходить по деревням и городам… А петь можешь?
Ондро осклабился, показав два ряда крепких зубов, и процедил:
— Маленько могу.
Душа у него разломилась, точно хлеб, на две половинки. В одной звенели радостные крики мальчишек, пасших вместе с ним с весны до поздней осени скот на солнечных взгорьях, пели жаворонки в безоблачном небе, доносился смолистый аромат сосен и елей, манили такие близкие, родные межевые камни на полях, истоптанные извилистые тропинки. Остаться? Или проститься со всем этим? Его сознание опутал плотный, густой туман — ничего нельзя было разобрать. Но сквозь этот туман проступали неясные, расплывчатые контуры высоких зданий, широкие реки с чугунными мостами, большие гудящие вокзалы и шумные улицы, высокие башни храмов и огромные витрины магазинов, где лежит столько невиданных вещей. Обо всем этом он знал только понаслышке: из обрывков разговоров взрослых, которые ему удалось понять и запомнить… но тем заманчивее были эти фантастические картины незнакомых миров. Как измученные путешественники в раскаленной, мертвой пустыне сворачивают к чудесному оазису, который оказывается миражем, так и Ондро, весь во власти мальчишеской романтики, бросив надежную, твердую почву, устремился в этот прекрасный мир, очертания которого с каждым мгновением все отчетливее проступали во мгле.