— Ну как, Джон?

Его светлость из деликатности сдержался.

— Я хочу попросить вас не начинать каждый разговор со мной словами «ну как, Джон».

Эдвард Хартфиш улыбнулся, сел на стул и, наливая себе из графина почти полный стакан хереса, мысленно согласился помнить об этой просьбе.

— Вы выглядите рассеянным.

Его светлость раздраженно махнул рукой.

— Вы же были в суде сегодня утром.

— Ну и что?

— Тогда вы слышали, как этот дурак Федерстоун окончательно запутал перекрестный допрос Джексона.

Хартфиш задержал стакан с хересом на полпути ко рту. Лицо его выражало крайнее удивление, брови изогнулись дугой.

— Вы так озабочены судьбой этого мальчишки?

— Джексон не мальчишка. Он играл важную роль в! восстании.

— Много людей играло ту или иную роль в том, что вы называете «восстанием».

Его светлость постарался не заметить намека.

— Я не в состоянии судить о тяжести всего этого дела, пока не будет установлено с достаточной ясностью, что все активные заговорщики виновны в равной мере.

— Это что, ваше резюме из вышеизложенного? — сверкнув очками, спросил Хартфиш.

Его светлость проглотил обиду, потому что это была только неуклюжая шутка.

— Я придерживаюсь некоей старомодной теории независимости правосудия, — заметил он высокомерно.

— В самом деле?

Казалось, Хартфишу эта идея представлялась новой или не имеющей значения. В какой-то мере в своем невероятно быстром продвижении по службе он был обязан именно такому тройному подходу к проблемам, то есть способности создавать у других два впечатления о том, что он говорит, и в то же время вызывать какое-то третье впечатление, подобно тому как непрошеный волшебник создает нежеланного кролика в неподходящий момент.

Его светлость за словами «в самом деле?» почувствовал угрозу. С характерной для юриста проницательностью он, как попавший в ловушку зверек, снизу вверх устремил свой взгляд на Хартфиша. О невысказанном вопросе генерального прокурора говорила только насмешливая улыбка.

— Если правосудие и в самом деле такое независимое, тогда почему вы выполняли незаконные директивы Вайатта?

Верховный судья вслух не произнес ни слова, однако внутренне, питая к этому бледнолицему законнику жгучую ненависть, посылал его ко всем чертям.

Хартфиш потягивал херес, думая при этом, что аморосо он выпил бы с большим удовольствием.

— Что касается Федерстоуна, то я с вами согласен. — Тон Хартфиша напоминал тон няни, имеющей дело с капризным ребенком. — Но он поступает так с определенной целью, и я полагал, что вы это понимаете. Это часть большой стратегии. Федерстоун путает предварительные материалы, усиливает у обвиняемых чувство уверенности. После этого за дело возьмусь я, разделю их и оставлю для вашего заботливого помилования, — закончил он с мягкой улыбкой.

— Тактика Маккиавели! — недовольно заметил его светлость.

Улыбка исчезла с лица Хартфиша как по мановению волшебной палочки.

— Возможно, но это эффективная тактика. Двадцать три приговора и пока одно оправдание. Общее безоговорочное осуждение — самый нежелательный вариант для осторожного правительства. Я, как и вы, хорошо понимаю, что эти люди не являются кучкой невежд. Сегодня утром Джексон красноречиво подтвердил это. Но к тому времени, когда я разделаюсь с ним и со всеми остальными, печать раззвонит, что они и не могли действовать иначе. Мы должны установить, что только один человек действовал с умом и энергией и только он в конечном итоге за все ответствен. Если же мы этого не сделаем… каждый Том, Дик и Гарри будет считать себя потенциально думающим, способным и желающим пойти по стопам Вайатта.

— Пожизненного заключения для зачинщиков было бы вполне достаточно.

— Нет! Вопрос здесь не только в зачинщиках. Вы, как мне кажется, просто не понимаете этого, Джон. Дело не только в том или другом человеке, которого судят или допрашивают. Дело в массе, и именно поэтому я требую публичного слушания. — Хартфиш уставился на его светлость и даже куда-то дальше, через него. Выражение его лица говорило о том, что только избранные могут полностью понять это. Очки его снова сверкнули каким-то желтым огнем… — Я не прав, — произнес он наконец, — это, конечно, претенциозно, чтобы под судом оказались массы.

Его светлость вопросительно посмотрел на Хартфиша, В кабинете уютно и тепло, но его светлости представляется, что его череп методично буравит ледяная сосулька.

Всем частям сообщили об изменениях и приказали откорректировать план взаимодействия в соответствии с изменениями плана действий на объекте номер один.

План Вайатта был рассчитан на строгую согласованность выполнения основных его этапов; разница в несколько секунд могла повлечь за собой нарастающие, как ком снега, ошибки и промахи и в конечном итоге общий провал.

Вайатт предусмотрел все возможности и подчеркивал их в ходе каждого инструктажа, с тем чтобы уменьшить опасность нарастания ненужной напряженности. Для этого нужно было действовать строго по расписанию, секунда в секунду, и никакой паники. Даже отдельные действующие лица, стоявшие в очереди на галерку для публики, имели связь с главным руководством, у каждого из них был миниатюрный радиоприемник. Любители-фотографы имели тайные рации, вмонтированные в фотоаппараты. Они сновали туда-сюда в поисках «видов» для съемки, ожидая момента начала операции.

Дженнингс поставил машину в менее приметном месте. Стрелки часов отмеряли секунды и минуты напряженного ожидания. Сержант положил вечернюю газету на руль машины и молча просматривал ее в течение пяти минут. Когда Вайатт наконец заговорил, Дженнингс от неожиданности даже вздрогнул.

— Ну как, нервничаешь, Дженнингс? — Вайатт спросил об этом потому, что заметил, как лежащие на баранке пальцы сержанта дрожат.

— Я думаю о том, что Бейнарду сейчас нелегко, ему надо сделать все с точностью часовых дел мастера.

— Именно поэтому ему и поручено такое дело. Он должен действовать с точностью до одной секунды… Ничего, он справится…

— А как насчет тех, что стоят в очереди? К моменту начала они ведь войдут внутрь…

— У тебя плохая память, Дженнингс. Для поддержки ребят на площади Смита там находится группа наших гражданских друзей. Я не думаю, что потребуется их помощь, но, как говорят, береженого и бог бережет.

— Гм… а ребята на Лайонс?

— Эти ребята? Тред-юнионисты забавляются чашкой кофе, перед тем как обрабатывать членов парламента… Ничего особенного в этом нет.

— Я бы тоже не отказался сейчас от чашечки…

— Я угощу тебя, если мы добьемся своего.

— Вы очень любезны. — Дженнингс улыбнулся. — А если не добьемся?

— Ха! Тогда в течение последующих семи лет, а может быть и более, государство будет обеспечивать тебя бесплатной чашкой чая и даже какао по вечерам. А пока вот закури сигарету, — предложил Вайатт.

Сержант уселся поудобнее, достал спички и закурил.

Вот что рассказала о происшедших событиях корреспонденту телевидения миссис Эмилия Финн, одна из тех, кто двадцать третьего числа «все видел собственными глазами».

— Все это, должно быть, произвело на вас, миссис Финн, неизгладимое впечатление…

— О да, конечно…

— Что же, собственно, произошло?

— Все это было так неожиданно.

— Да, да, конечно, но что вы все-таки видели?

— О, фактически очень немногое. Помню, как Большой Бен пробил четыре, а потом кто-то выглянул в окно и сказал: «О-о, смотрите!» И все. Я хорошо помню это, потому что на нем были очки в роговой оправе.

— Да; да. А вы видели, как эти люди, солдаты, штурмовали вход?

— Нет, не совсем так… Как я уже сказала, все это было очень неожиданно. Поднялся невообразимый шум, все кричали, и я решила, что это демонстрация.

— А какое впечатление все это произвело на вас в тот момент?

— Гм… я, право, не знаю…

— Во всяком случае, события взволновали вас?

— Конечно, конечно. Но я боюсь, что, поскольку я, в сущности, не интересуюсь политикой и подобными вещами…