— Может быть, вернем моторы на Большую Землю?

Старики покачают головами:

— Нет. Мотор пенельге (хорошо).

Потом подумают немного и поправятся:

— Аляканайкан пенельге (больше, чем хорошо)! Без мотора скучно было бы жить. На веслах моржа догнать очень трудно.

Пиура заметил:

— Без ружья и мотора нет охоты на моржа, без моржа нет жизни…

Аристов пригласил меня на ярмарку, которая собиралась в стойбище оленеводов. Я охотно согласился. Безветренным теплым днем наш катер «Морж» оставил Пловер.

Оборвалась гряда гор, что тянулась вдоль берега, и перед нами возникло село Сиреник. Два утеса, похожие на башни, далеко выступают в море; они стоят, как бессменные часовые, оберегающие покой поселившихся здесь людей. Жилища охотников приютились между высоких гор, на площадке, опускающейся к морю, и казались рядом с громадами утесов необыкновенно маленькими.

Из-за отмелей подойти к берегу мы не могли, пришлось бросить якорь и ждать.

Вскоре на берегу столпились охотники. Несколько человек сели в байдары и направились к катеру, оставив концы длинных ремней на гальке. Охотники помогли перегрузить в байдары строительные материалы и товары для ярмарки, которые мы привезли с собой. Выждав, когда поднялся наиболее крупный вал, люди, оставшиеся на берегу, держась за ремни, с криком бросились от наступающей волны и бежали до тех пор, пока отяжелевшие лодки не сели на гальку.

Из Сиреник мы должны были идти на байдарах морем до впадения в него речки Курупки, чтобы уже по ней подняться вверх до стойбища с таким же названием. Но как ни торопились мы на ярмарку, пришлось в Сиренике раскинуть палатку. Погода испортилась, и отход день за днем откладывался. С неотразимой убедительностью мы познали здесь печальный смысл поговорки: сидеть у моря и ждать погоды.

Жителям этого села хорошо знакомы коварные капризы моря, мокрые и холодные осенние ветры, беспощадные зимние пурги… Здесь нет полей и лугов. Зимой село заметает снегом, но и летом вокруг него не стелются ковры трав, не распускаются цветы. Природа наделила здешних людей своеобразными богатствами. Они разводят оленей, охотятся на морского и пушного зверя, добывают дичь, ловят рыбу и любят море и тундру, как колхозники Большой Земли любят плодородные нивы. Весенними днями они выходят на берег, подолгу сидят на камнях, смотрят на гребни волн, словно прикидывая виды, на урожай: много ли нынче будет моржей.

«Сиреник» в переводе на русский язык означает солнце. Охотники уверяют, что более солнечного и зеленого места по всему побережью нет. Что касается зелени, то с этим можно согласиться, так как зеленью в этих местах называют седой мох и серую худосочную траву. Солнце же здесь появляется, видимо, не чаще, чем в других местах Чукотки. Отправляясь в море даже в солнечный безветренный день, охотники предусмотрительно берут с собой теплые оленьи кухлянки, легкие, из кишок моржа, прозрачные дождевики, надевают шапки.

Выжидая погоду, мы прожили в Сиренике больше недели. Каждое утро охотник Тагро, который собирался с нами на ярмарку в Курупку, приходил с горы и приносил неутешительные вести. Он садился на корточки и молча начинал разогревать чайник. Мы уже знали, что значит это молчание, но спрашивали:

— Как?

Только выпив несколько кружек чаю, Тагро отвечал,:

— Плохо, на море волна. Как поедешь? В устье Курупки, должно быть, большой прибой.

Мы выходим из палатки. Видим, как надвигается на берег водяной холм, будто огромное животное. Ветер срывает с него белые брызги, метет, раскидывает их. У самого берега волна дыбится, верхний ее слой превращается в дым и, кипя, с грохотом и воем рушится вниз. Похоже, что капельки этой громады взбунтовались, обрели огромную силу и бросились вразброд. Вот волна катится далеко по берегу, потихоньку смиряясь, а потом обессиленная, отступает назад по покатой поверхности навстречу новой волне, с яростью бегущей с моря.

Берег в белой кипящей пене, море выбрасывает тонны гальки. Галька снова сползает в море, гремит.

Утром охотники перетащили вельботы на взгорье далеко от моря. Теперь их поднимают еще выше. Бочки, весла, якоря — все перетаскивают дальше от разгневанных волн.

— Ночью может быть плохо, — говорят охотники.

Но море не захотело ждать ночи. Волны уже накидываются на то место, где недавно стояли лодки.

Особенно неистовствует волна, что наскакивает на утес. Она исступленно бьется, отскакивает, сталкивается с встречной волной и налетает с удвоенной силой, иногда поднимаясь до самой вершины скалы.

Небольшая, сиротливо прижавшаяся к селу, речка сочилась с гор, теряясь на берегу в гальке. Море прорвало заслон, отделяющий его от реки, хлынуло туда, заставило идти реку вспять.

Вельботы тем временем перетаскивают уже на новое место, ближе к жилищам. А волна катит и катит, и нет силы, которая могла бы остановить ее. Вот-вот море выплеснется из берегов, затопит село, разольется дальше в горы…

Когда прибой стих и море отступило, выход из речки оказался закупоренным песком и галькой. Теперь своим напором речка прорвала запруду, и в успокоившееся, утомленное море хлынули ее шумные воды.

Под вечер к берегу подошли байдары с охотниками из соседнего села.

— Мы думаем, — сообщили они, — можно ехать. Ворота в Курупку открыты.

Что еще за ворота, как открыты? Оказалось, что это вход в реку с моря. Дело в том, что в нее надо уметь войти. Волной может откинуть легкую лодку, бросить ее о скалу и разбить. Но нам бояться нечего. Охотники, которые недавно проезжали устье Курупки, пьют чай, заверяют:

— Ладно, ехать можно.

— Волна ушла от берегов в море, в ворота войдете. Ладно…

Из Сиреник мы продолжали путешествие на байдарах. Легкие лодки из моржовых шкур позволят нам подняться, вверх по быстрой и мелководной реке Курупке.

На Чукотке установился такой обычай: идет судно с товаром, собирается в путь вельбот или нарта — с ними отправляют почту. Правда, вельбот и нарта не всегда отличаются быстротой, но это средство связи находится в руках людей, которым можно довериться. И если вручили письмо чукче или эскимосу, оно будет доставлено по адресу, сколько бы нарт оно ни сменило, в руках у скольких каюров ни побывало бы. В чукотских селах мы встречали такие объявления: «Отъезжающего в командировку или в гости просим зайти на почту». Часто охотнику или оленеводу, собирающемуся в отъезд, вручают для передачи десятки тысяч рублей.

Следуя установившемуся обычаю, мы из Сиреник захватили почту, адресованную жителям Курупки: письма, газету «Советский Уэлен», уже совершившую долгий путь на перекладных до Сиреник, директивы из районных организаций. На наших байдарах было три охотника, направлявшихся, как и мы, в Курупку.

Вот и «ворота» — вход в реку Курупку. Стремительное течение реки здесь сталкивается с морской волной, как бы желая поспорить с морем.

В устье Курупки на берегу тихой лагуны мы сделали привал. Вытащили байдары, раскинули палатку. Тут же задымили костры. Вскоре раздались возгласы:

— Чай пауркен!

Мы уже кипятили чай и угощались им на байдаре в пути по морю. Не прошло и трех часов после нашего отъезда из Сиреник, как охотники на шаткой лодке разожгли примус и устроили чаепитие. Теперь, сидя на берегу и глядя, как они пьют чай, мы подшучивали над их слабостью.

Охотник Нумылен молча слушает наши шутки, а потом говорит:

— Раньше, когда родился человек, ему чаю не давали. Охотники могут уйти далеко в море. Там чаю нет, пресной воды нет. Который охотник привык пить чай — ему тяжело, который не привык — легко. А теперь охотники берут чай с собой, когда идут в тундру или в море: прихватят примус, чайник, пресную воду.

— Захотел чаю — пей, с ним и теплей и веселей. Мы везде пьем чай.

И действительно, чай ждет охотников, когда они приходят в охотничьи избушки на промысловых участках или возвращаются в свои жилища; они получают его, оказавшись в пути, в специальных ярангах-гостиницах или застигнутые непогодой в чужом стойбище.