— Хорошо! Спасибо!

Было ясно, что разговор шел о беглецах. Но по всему было видно, что Девяткин не удовлетворен сообщением. Увидев вопросительные взгляды присутствующих, он решил удовлетворить их любопытство:

— В одном из товарных поездов, идущих в Куйбышев, был найден вещевой мешок с продовольствием, типичным для лагеря военнопленных.

— Ну а сами они? — нетерпеливо спросил Иоаким.

— Им удалось убежать в лес.

— Значит, их не поймали, — задумчиво произнес Анкуце.

— Но они будут пойманы! Или сдадутся сами. Голод заставит их сделать это.

Так оно и случилось, но только после трех недель кошмарных странствований беглецов.

Ворота лагеря открылись в шесть часов вечера. Открывались они так медленно, будто их удерживала какая-то невидимая сила. Пленные, как обычно, шумно ходили туда и обратно по двору в ожидании ужина, так что представившаяся им картина заставила всех застыть в нерешительности на месте.

В воротах в сопровождении дежурного офицера стояли словно возникшие из-под земли три худые, как привидения, фигуры. Они пугали и приковывали интерес не столько своей странной, теплой для этого очень жаркого времени года одеждой, сколько своим мрачным видом, темными орбитами вытаращенных, невероятно печальных и испуганных глаз. Сначала пленные не поняли, кто это такие и с чем связано их неожиданное появление в такой час.

В следующее мгновение послышался чей-то испуганный, дрожащий голос:

— Господи! Да это же наши!

Беглецы, сгорбившись, прошли во двор, едва передвигая ноги от истощения. Они невидящим взглядом смотрели на окружающих, словно перед ними висела плотная паутина. Беспорядочно обступившие их люди молчали.

И вот тогда-то сквозь разорвавшуюся на мгновение пелену Корбу увидел Иоану…

Она стояла впереди всех рядом с Молдовяну и доктором Анкуце, засунув руки в карманы халата, маленькая, тоненькая, изумленная и смущенная собственным участием в происходящем. На грудь ее свисали те же, только, казалось, еще более помедневшие косы. Потрясенные их видом, мрачно стояли Иоаким, Зайня, Паладе, доктор Хараламб, майор Ботез, Харитон, Андроне, Ротару, священник Георгиан, полковник Голеску, старый полковник Балтазар. Но Штефан Корбу видел лишь белое пятно халата Иоаны, резко выделяющееся на фоне скопища зеленых мятых мундиров.

Это была она, любимая, то самое призрачное видение, за которым он шел в никуда в течение этих трех недель, позабыв о самом себе!

Он смотрел на нее как зачарованный. Им овладело невероятное удивление, он был не в состоянии понять, какое чудо совершилось в его отсутствие, если женщина, которая, как он думал, сражена тифом, ходит по лагерю жива и невредима. В нем столкнулись одновременно два желания — броситься к ее ногам и закричать от радости, что нашел ее, или провалиться сквозь землю у нее на глазах, чтобы смертью своей положить конец безумству, которое погнало его к Курску.

«Знает ли эта женщина, что все совершенное мною сделано из-за нее?»

Корбу пытался прочесть на ее лице малейшие признаки волнения, нежности, понимания той драмы, печальным героем которой он стал. Но лицо ее было таким же непроницаемым, как и у других, а молчание не прервалось ни единым звуком. Наоборот, можно было предположить, что в ее глазах, как и в глазах окружавших их людей, проскользнуло осуждение. Штефан Корбу почувствовал, как обмякли вдруг ноги, как по щекам потекли крупные горькие слезы.

В это время дежурный офицер опередил группу и встал, как барьер, между беглецами и толпою пленных. Он равнодушным жестом показал беглецам, чтобы они спустились в подвал.

Штефана Корбу посадили в келью, откуда они уходили три недели назад. Ему приказали снять брючный ремень и шнурки с ботинок. Затем послышалось лязганье запираемого снаружи засова, и Штефан оказался один в четырех стенах, на узком, два на два метра, пятачке.

— Тюрьма в тюрьме! — прошептал он самому себе и горько улыбнулся.

Корбу растянулся на постели, взглянул на потолок. Теперь для него все стало ясно. Начнутся допросы, может быть, состоится суд, и, вне всякого сомнения, его поставят к стенке. Не раз ему приходилось играть в прятки со смертью, не раз он бывал в ее лапах, но всегда ему удавалось избежать ее поцелуя… Теперь же ему все было безразлично. Он рискнул и проиграл! Что ж, справедливо, надо расплачиваться, даже если цена — сама жизнь. Только об одном он сожалел: Иоана никогда не узнает, как иллюзорная любовь может привести к расстрелу.

Ему оставалось только одно: ждать…

Совсем рядом послышались по-военному размеренные шаги Балтазара, который метался по келье, словно запертый в клетке зверь. Десять шагов туда, десять обратно. Нетрудно себе было представить, как он мечется взаперти, натыкаясь на стены, отскакивает от одной, чтобы снова наткнуться на другую. И так день и ночь непрерывно на этом ограниченном пространстве.

А по ту сторону, слева, тоже слышались какие-то звуки. Это капитан Новак бил кулаками в стену. Он стучал до исступления, пока не падал от бессилия, потом короткая передышка, и снова бесполезные удары до полного истощения сил.

Штефан Корбу мог бы обратиться к тому и другому:

— Успокойтесь, люди добрые! Это ни к чему. Смерть лучше всего ожидать в тишине!

Но он молчал.

Однажды поздно вечером, после того как пленный венгр принес им еду, а дежурный офицер совершил положенный по уставу обход, то есть когда уже некого было ждать, внизу послышались чьи-то шаги. Он замер посреди кельи, словно пронзенный с головы до ног током, и уставился на дверь. Шаги замерли как раз напротив его кельи. Ощущение того, что по ту сторону двери стоят солдаты охраны, прокурор, а может быть, и священник Георгиан, прибывшие выполнить последние формальности, вызвало у него сильный отлив крови от щек. Когда открылась дверь, пришедшие просто испугались его вида, настолько он был желт и перепуган.

Это были доктор Анкуце, Паладе и профессор Иоаким со своей неразлучной кошкой на руках.

Они вошли, испытывая чувство неловкости. Ситуация была странная. Им столько пришлось добиваться разрешения на свидание с Корбу, и вдруг такая нелепая робость и молчание. Но Штефан Корбу понял этот душевный кризис своих друзей еще более парадоксально.

— У меня такое впечатление, что вы пришли проститься со мной…

И то, что никто не возразил, еще более усилило напряженность. Корбу продолжал стоять посреди кельи, видя, что каждый из пришедших стремится избежать его прямого взгляда. Паладе устроился в углу, Анкуце сел на край кровати, бессильно опустив голову на руки, профессор никак не мог найти себе места. В конце концов он подошел к Корбу и, не смея взглянуть ему прямо в глаза, едва слышно спросил:

— Ну как дела, парень? Как себя чувствуешь?

На губах Корбу появилась горькая улыбка. Он машинально погладил кошку и прислонился к стене, чтобы видеть сразу всех. Он прекрасно понимал их странное поведение. Какими словами можно было бы успокоить осужденного на смерть? Он чувствовал себя одиноким и чужим для них. Но ему хотелось как можно скорее убедиться в правоте своих предположений.

— Вы что, уже знаете, что все кончится без суда?

— Нет! — поспешил рассеять его опасения доктор. — В любом случае суд состоится. Вот для этого мы и пришли. Приближается день суда, и мы хотим придумать, как тебе помочь.

Лицо Корбу прояснилось, смягчились черты. Возникла манящая надежда, что еще не все потеряно. Одновременно с этой уверенностью в нем пробудился старый порок — беспредельная заносчивость. Он гордился обретенным опытом и считал себя выше этих узников, неспособных подняться против собственной судьбы. Корбу принялся ходить вдоль кельи, по очереди бросая слегка иронический взгляд на каждого.

— Не правда ли, впечатляющий момент? Даже если вы ничем не сможете мне помочь, я все равно сохраню о вас самую приятную память.

— Почему ты всегда так циничен, Штефан Корбу? — послышался чуть удивленный голос лейтенанта Паладе.